Книга Злодейка желает искупления, страница 120 – Татьяна Антоник, Аника Град

— О боги, если ты не прекратишь так на меня смотреть, — воздела я руки к потолку паланкина, — то на моем платье от твоего взгляда образуется дыра. Признайся наконец, куда ты меня везешь?

— Волнуешься, Улан? — изогнул он бровь, и в уголках его губ заплясала привычная насмешливая улыбка. — Не доверяешь своему старому другу?

— По-моему, ты единственный человек на этой грешной земле, которому я по-настоящему доверяю, — фыркнула я, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть непрошеную улыбку. — Зачем же заставляешь меня возносить тебе эти дешевые комплименты? Говори!

— Комплиментами сыт не будешь, но, как говорится, любая собака рада доброму слову, — рассмеялся он, и в этот момент колеса повозки резко остановились, уткнувшись во что-то мягкое. — Шэнь Улан, твои молитвы, кажется, были услышаны небесами. Мы приехали.

Он первым выпрыгнул, подавая мне руку. Моя ладонь утонула в его крепких, шершавых пальцах — наследие нелегкого детства, которое он тщательно скрывал под слоем дорогих одежд и напускного лоска.

Сначала я ничего не понимала. Казалось, мы забрели в самую глушь, в центр заброшенного, но оттого не менее волшебного леса, укрытого от любопытных мирских глаз. Пахло хвоей, влажной землей и цветущим олеандром. Все вокруг утопало в буйной, почти агрессивной зелени. Плющ и мох окутали старые каменные стены, скрывая их очертания. Но чем дольше мой взгляд блуждал по окружавшим нас руинам, тем явственнее я начинала различать следы человеческих рук — резную каменную кладку, полуразрушенную арку, ведущую вглубь сада, и наконец, крышу невысокой пагоды, выглядывающую из-за крон древних кедров.

— Так, где мы? — уставилась я на Езоу, сжимая его руку чуть сильнее, чем следовало.

Тишина здесь была звенящей, давящей. Не было слышно ни городского шума, ни даже привычного стрекотания цикад. Лишь шепот листьев да наш собственный прерывистый выдох

.— Это храм Цигуаньсы, — тихо, почти благоговейно произнес Чен Юфей, и вся его насмешливость куда-то испарилась. — Сюда, под сень этих деревьев и полуразрушенных сводов, сбегают те, у кого больше нет надежды. Жены и дочери, спасшиеся от жестоких мужей и отцов, от долговых ям и позора, что хуже любой тюрьмы.

Он повел меня по заросшей тропинке, и вскоре перед нами предстало главное здание храма. Когда-то, судя по остаткам резьбы и фундаменту, он был прекрасен. Сейчас же это было печальное зрелище: облупившаяся краска, прогнившие балки, забитые досками окна.

У входа, на каменной скамье, сидела пожилая женщина в выцветшем, но опрятном одеянии монахини. Она чистила большую миску с рисом, и ее пальцы, скрюченные от труда и возраста, двигались с усталой, выверенной точностью. Рядом копошились двое маленьких детей в грубых холщовых рубахах.

— Матушка Линь, — почтительно поклонился Езоу. — Доброго вам здравия. Я привел ту, о ком рассказывал.

Женщина подняла на нас взгляд. И в ее глазах, глубоких и темных, как горные озера, я не увидела ни страха, ни подобострастия, ни даже любопытства, лишь бездонную, испытующую усталость. Она медленно кивнула.

— Проходите, госпожа, — она тоже низко поклонилась. — Я вам все покажу.

Она шагнула в боковой двор, скрытый от посторонних глаз высокой бамбуковой изгородью. И вот тут мое дыхание перехватило.

Двор был полон женщин разного возраста. От совсем юных девушек до почтенных старух. Они стирали белье в больших деревянных корытах, чинили одежду, готовили на переносном очаге какую-то незамысловатую похлебку. Но не это заставило мое сердце сжаться.