Книга Фрейлина поневоле, страница 40 – Алексей Фирсов

Глава 15. Воскресшие тени и цена спасения

Утро встретило меня ослепительным зимним солнцем, бьющим сквозь щели тяжелых портьер. Я проснулась одна. Постель рядом со мной успела остыть, но на подушках всё еще отчетливо держался терпкий, сводящий с ума аромат мускуса, мороза и дорогого табака.

Александр ушел до рассвета, растворившись в тенях Зимнего дворца так же незаметно, как и появился. О нашей безумной, обжигающей ночи напоминал лишь безжалостно разрезанный корсет, валяющийся в углу, да легкая, сладкая тянущая боль в мышцах.

Я сладко потянулась, зарываясь лицом в подушки. Впервые с момента моего пробуждения в этом теле я чувствовала себя живой. Не пешкой, не куклой в чужих руках, а женщиной, у которой есть защитник. Александр обещал решить проблему Голицына. И после того, с какой яростной решимостью он брал меня этой ночью, я знала: Ледяной граф слов на ветер не бросает. Кощей обречен.

Но мои нежные грезы были жестоко прерваны.

Двери в спальню распахнулись, и на пороге возникла Прасковья. Ее лицо было красным, чепец сбился набок, а грудь тяжело вздымалась, словно она бежала по лестницам через весь дворец.

— Ваше Сиятельство! Анна Александровна! — заголосила она, всплеснув руками. — Поднимайтесь, голубушка! Радость-то какая! Батюшка ваш с матушкой пожаловали! Прямо с дороги, в приемной дожидаются!

Я резко села на кровати, судорожно натягивая на обнаженную грудь тяжелое одеяло.

— Кто пожаловал? — переспросила я севшим голосом.

— Так вестимо кто, родители ваши родимые, князь Александр Иванович с супругою! — Прасковья уже суетилась у шкафа, вытаскивая скромное утреннее платье из серого сукна. — Они как про вашу горячку узнали, так сразу в путь и пустились. Да пока по нашим-то дорогам из губернии доберешься… А тут и весть о вашей скорой свадьбе их нагнала!

Я застыла, чувствуя, как ледяная рука сжимает мое сердце. Родители.

В первые дни после пробуждения, когда лекарь бормотал что-то о тоске по семье, мой воспаленный амнезией мозг, помноженный на прочитанные в прошлой жизни романы, сам сделал удобный вывод: я сирота. Никто из придворных их не упоминал, писем не было. Я искренне считала, что Анна Одоевская одинока в этом мире. Оказалось, моя «сиротская» доля была лишь следствием того, что я просто о них забыла, а провинциальные, застрявшие в глуши старики не имели никакого веса при блестящем дворе Екатерины.

И вот теперь они здесь.

Меня одели со скоростью света. Спрятав следы ночных безумств под закрытым воротом и длинными рукавами, я на негнущихся ногах вышла в малую гостиную.

Они стояли у окна. Когда я вошла, оба резко обернулись.

Я ожидала увидеть надменных аристократов в пудреных париках, но передо мной стояли двое очень уставших, измученных людей. Князю Александру Ивановичу было на вид около пятидесяти, но глубокие морщины на лбу и сутулая спина делали его старше. Его камзол, хоть и был сшит из добротного сукна, давно вышел из моды, а на локтях ткань предательски лоснилась. Матушка, княгиня Наталья, была худенькой женщиной с испуганными, водянисто-голубыми глазами. Ее чепец пожелтел от времени, а на плечи была накинута потертая шерстяная шаль.

Они выглядели чужими в этой роскошной дворцовой гостиной с шелковыми обоями и позолотой.