Книга Фрейлина поневоле, страница 41 – Алексей Фирсов

— Аннушка! Доченька! — княгиня всхлипнула и, неловко путаясь в юбках, бросилась ко мне.

Она обняла меня так крепко, что мои ребра хрустнули. От нее пахло дешевой лавандовой водой, дорожной пылью и старым сундуком. Князь подошел следом, его глаза блестели от непролитых слез. Он дрожащей рукой погладил меня по щеке.

— Живая… Слава Всевышнему, живая, — хрипло произнес он. — А нам ведь отписали, что ты уже не дышишь, что лекаря отступились. Мы гнали лошадей, не жалея, думали, хоть на могилку успеем…

Меня накрыла волна жгучего, парализующего стыда. Эти люди искренне любили свою дочь. Они ехали сквозь метели, убитые горем, а я даже не помнила об их существовании.

— Маменька… Папенька… — слова давались мне с трудом, горло сдавило спазмом. — Простите меня. Болезнь отняла мою память. Я… я так рада вас видеть.

Я обняла их в ответ, чувствуя, как дрожат плечи матери. В моей московской жизни родители давно жили в другом городе, у нас были прохладные отношения, и я отвыкла от такого простого, всепоглощающего родительского тепла.

Мы сели на софу. Прасковья тут же принесла горячий чай и выпечку. Родители смотрели на меня с таким благоговением, словно я была сошедшим с небес ангелом. Но стоило первым эмоциям улечься, как в глазах отца появился лихорадочный, отчаянный блеск.

— Доченька, мы ведь не только от радости за твое здравие плачем, — начал отец, нервно сминая в руках салфетку. — Мы получили письмо. От самого князя Семена Петровича Голицына. И от канцелярии Ее Величества.

Упоминание этого имени прозвучало в комнате как удар поминального колокола. Моя спина мгновенно одеревенела.

— Князь Голицын, — голос матери задрожал, но теперь уже от благоговейного трепета. Она сложила руки на груди. — Аннушка, это же истинное чудо! Сама Государыня устроила твое счастье! Такой человек… Такая честь для нашего рода!

— Честь? — я не выдержала. Горькая, истеричная усмешка сама собой скользнула по губам. — Маменька, ему семьдесят лет. Он ходит с трудом.

— Возраст — это мудрость, дитя мое! — поспешно перебил отец, отводя глаза. Его щеки покрылись нездоровым румянцем. — В браке главное не молодость мужа, а надежность. И Семен Петрович… он проявил к нашей семье такое великодушие, о котором мы и молиться не смели.

Я нахмурилась, чувствуя, как невидимая удавка на моей шее затягивается всё туже.

— О каком великодушии вы говорите, папенька?

Отец тяжело вздохнул, опустив голову. Вся его фигура выражала крайнюю степень отчаяния, смешанного с внезапным спасением.

— Ты была при дворе, Аннушка, и мы скрывали это от тебя, чтобы не тревожить. Но наш род разорен. Полностью, до основания. Два года назад был неурожай, потом падеж скота. Чтобы оплачивать твое пребывание в свите, твои платья и выезды, я заложил наше родовое имение, Покровское, в Государственный Заемный банк.

— Заложили? — эхом отозвалась я.

— Мы в долгах как в шелках, Аннушка, — всхлипнула мать, прижимая платок к глазам. — Проценты росли. Месяц назад банк прислал бумагу: если до конца зимы мы не выплатим десять тысяч рублей, Покровское пустят с молотка. А нас… нас отправят в долговую тюрьму, или того хуже, по миру с сумой. Нам даже некуда было бы забрать тебя со двора. Мы стояли на краю пропасти.

Отец поднял на меня взгляд, полный слез и обожания.