Книга Фрейлина поневоле, страница 61 – Алексей Фирсов

Здесь невероятно красиво! Умоляю, приезжай ко мне погостить. Я пошлю тебе навстречу лучших лошадей. Мы будем пить шампанское, примерять мои новые, сказочные сапфиры и смеяться! Жду тебя, твоя навеки любящая графиня Амалия Голицына».

Я опустила письмо на колени и разразилась истерическим, нервным смехом. Слезы выступили на глазах. Старый садист, Кощей, погубивший стольких женщин, подавился собственной похотью. И Амалия, эта трусоватая, предавшая меня птичка, сорвала самый крупный джекпот в истории восемнадцатого века.

— Ваше Сиятельство? Дурные вести? — испуганно пискнула Прасковья.

— Самые лучшие, Прасковья, — я смахнула слезы, чувствуя, как с плеч свалилась огромная тяжесть. На моих руках не было ничьей крови. Девочка спаслась сама. Вернее, ее спасло слабое сердце старого греховодника. — Готовь мое самое строгое платье. Мне предстоит разговор с Государыней.

Получить разрешение у Екатерины Великой оказалось на удивление легко.

Императрица приняла меня в своем малом кабинете. Выслушав мою просьбу навестить «безутешную» вдову, она отложила перо и долго, изучающе смотрела на меня своими пронзительными синими глазами. А затем уголки ее губ дрогнули в усмешке.

— Судьба благоволит этой пустышке Строгановой, — произнесла Екатерина, покачав головой. — Надо же, какой конфуз. Старый дурак не рассчитал свои силы. Весь двор гудит, половина Сената злорадствует, а алчные родственники обивают пороги судов. Что ж, поезжай, Аннушка. Проветрись. Посмотри, как твоя подруга справляется с внезапно свалившимся на нее золотым бременем. Но помни: через три недели я жду тебя обратно. Ты нужна мне здесь.

В ее последней фразе прозвучал металл. Я почтительно склонилась, прекрасно понимая намек: моя роль шпионки Потёмкина и фаворитки Императрицы никуда не делась. Я лишь получила короткий отпуск.

Путешествие из Петербурга в подмосковные владения Голицыных оказалось сущим адом.

Моя московская память услужливо подкидывала картинки комфортабельных «Сапсанов» и мягких кресел самолета, пока мое тело восемнадцатого века отбивало все бока в роскошной, но абсолютно не приспособленной для русской весны карете.

Стоял конец апреля. Знаменитая русская распутица вступила в свои права. Дороги превратились в непролазное, чавкающее месиво из грязи, талого снега и прошлогодней хвои. Наша тяжелая карета то и дело вязла по самые оси. Извозчики ругались на чем свет стоит, хлестали выбивающихся из сил лошадей, а мне и моим горничным порой приходилось сидеть, вцепившись в кожаные ремни, пока карета кренилась под угрожающим углом.

Пейзажи за окном навевали тоску: покосившиеся крестьянские избы, черные, голые поля, хмурое небо. Я куталась в теплую шаль, согревая ледяные пальцы о горячий кирпич, который Прасковья заботливо меняла на постоялых дворах, и думала об Александре.

Где он сейчас? В таких же снегах, в такой же грязи? Как он переносит ссылку? От мыслей о Ледяном графе сердце привычно сжималось от тоски.

Но на пятый день пути этот кошмар закончился. Мы въехали в кованые ворота имения Голицыных.

Масштаб поражал воображение. Это была не просто усадьба — это был настоящий дворец в итальянском стиле, окруженный огромным парком с каскадными прудами, которые только-только начали освобождаться ото льда. Белоснежные колонны, мраморные статуи, бесконечные аллеи и сотни, сотни вышколенных слуг в изумрудных ливреях.