Книга Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества, страница 3 – Сия Ник

Вера сказала ему. Аккуратно, но сказала. Мужик в ответ обозвал её бессердечной сукой и хлопнул дверью так, что задрожали витрины с препаратами.

Это было в пятницу. В субботу она поехала на пароме в Находку, потому что подруга позвала на день рождения, а Вере нужно было хоть куда-нибудь уехать из города, где её называли бессердечной сукой за то, что она говорила правду. В воскресенье паром попал в шторм. В понедельник её должны были искать.

В понедельник, скорее всего, её уже искали. Просто не в той лагуне.

Лагуна была тёплая.

Это было первое, что Вера осознала, когда вынырнула. Вода — тёплая, почти горячая, как чай, который остыл ровно настолько, чтобы можно было пить. Над головой — небо невозможного голубого цвета, такого, какого над Японским морем не бывает в принципе, даже в августе, даже после самого ясного шторма. И запах. Запах был неправильный. Соль, конечно, была. Но к соли примешивалось что-то цветочное, тёплое, незнакомое — как если бы кто-то разлил парфюм над океаном.

Вера выплюнула воду. Подождала, пока перестанет звенеть в ушах. Огляделась.

Лагуна была круглая, как тарелка, окружённая белым песком, за которым стеной поднимался лес — но лес тоже был неправильный, с какими-то широкими листьями размером с автомобильный капот и стволами, обмотанными розовыми цветами. На горизонте, далеко-далеко, поднимались горы. Не сопки. Горы. Острые, синие, в дымке.

— Это не Находка, — сказала Вера вслух, очень спокойно. — Это вообще не Россия.

Голос у неё был хриплый. В горле скребло от соли. Она оглядела себя — джинсы, кеды, куртка, под курткой свитер. Всё было мокрое насквозь и весило, кажется, килограммов сорок.

Где-то слева кто-то закричал.

Вера медленно повернулась. По песку к ней бежали трое — мужчины, низкие, коренастые, в чём-то вроде юбок из плетёной соломы и широких рубах. У одного в руке было копьё. У второго — сеть. У третьего — ничего, но он явно был главным, потому что орал громче всех.

Вера подняла руки. Не то чтобы это сильно помогало в её положении, но это был универсальный жест, который она использовала в клинике, когда к ней рвался агрессивный ротвейлер.

— Спокойно, — сказала она. — Я мирный человек. Я даже не понимаю, что вы говорите.

Трое подбежали и остановились в двух метрах. Тот, что орал, теперь смотрел на неё с открытым ртом и молчал. Тот, что с копьём, направил копьё ей в грудь — но как-то нерешительно, будто не был уверен, что копьё положено. Тот, что с сетью, перекрестился. По крайней мере, движение было похожее.

— Я Вера, — сказала Вера. Очень медленно. Очень внятно. — Ве-ра. Я не знаю, где я. Я упала в воду. Я не опасна.

Главный что-то быстро сказал на языке, в котором не было ни одного знакомого ей звука. Язык был певучий, с длинными гласными, как если бы они одновременно говорили и пели. Тот, что с копьём, медленно опустил копьё.

Главный показал на Веру и сказал одно слово, выделив его особо. Слово прозвучало как «Эвейра». Двое других вздохнули и тоже сказали «Эвейра», уже без вопросительной интонации, а как будто согласились.

— Я Вера, — сказала Вера ещё раз. — Не Эвейра. Просто Вера.

Главный закивал. Поднял руки в умиротворяющем жесте — точно так же, как только что делала она, — и медленно, осторожно, как будто она была не человеком, а гранатой с выдернутой чекой, поманил её за собой.