Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 22 – Анастасия Энковская

Я сидела в кресле у окна, положив ладонь на живот, и следила за этой суетой с немного отстраненным ощущением, будто наблюдала не за собственным переездом, а за постановкой, в которой мне пока не объяснили, чем закончится второй акт.

Отдельный дом. Дом вместо замка. Дом вместо брака.

Еще вчера это показалось бы мне почти спасением без всяких оговорок. Сейчас же я слишком хорошо понимала цену. Да, я выигрывала пространство. Воздух. Дверь, которую хотя бы теоретически можно закрыть изнутри. Свободу не видеть Ардена каждое утро у собственной кровати. Но при этом оставалась на его земле, под его опекой, под его наблюдением, в мире, который по-прежнему был чужим и слишком легко мог снова показать зубы.

И все же это была победа.

Маленькая. Хрупкая. Моя.

Когда одна из девушек потянулась к лежавшей на кресле моей толстовке с таким почтением, будто брала в руки священную реликвию, я невольно хмыкнула. Толстовку пришлось снять, оставшись в моей земной футболке, так как здесь было слишком жарко.

— Не бойтесь, — сказала я. — Это не артефакт, просто кофта.

Девушка вздрогнула, покраснела и прижала вещь к груди так виновато, будто я застала ее за кражей королевской короны.

— Простите, леди.

— Да ничего, — выдохнула я уже мягче.

Слово «леди» все еще звучало так, словно его произносили не ко мне, а к кому-то, кто должен был стоять на моем месте: более местному, более понятному, гораздо менее склонному ругаться мысленно на древние законы и драконью аристократию.

Дверь снова открылась, и на этот раз я даже не вздрогнула.

На пороге стоял лекарь.

Он вошел неторопливо, с той особенной осторожностью людей, которые привыкли не вторгаться в чужую боль шумом. При дневном свете я разглядела его лучше: седина у висков, спокойные светлые глаза, морщины у рта — не суровые, а усталые, теплые, словно он слишком часто утешал других. От него по-прежнему пахло травами и чистым полотном, и почему-то от этого запаха мне стало легче дышать.

— Я пришел удостовериться, что сборы не слишком вас утомляют, — сказал он.

Голос у него был негромкий, ровный, без приторной ласковости, на которую я обычно сразу внутренне ощетинивалась. И именно в этой спокойной сдержанности было что-то до боли знакомое.

Я посмотрела на него внимательнее — на складку между бровей, на то, как он держит руки, на эту привычку немного наклонять голову, когда смотрит на собеседника, словно действительно хочет услышать ответ, а не просто дождаться, пока тот договорит.

И вдруг поняла, что именно меня в нем так цепляло.

Не сходство один в один, конечно. Мой папа был другим. Темноволосым, громче смеялся, любил крепкий чай и терпеть не мог, когда вещи лежат не на своих местах. Но в этом лекаре было нечто очень родное — не лицо даже, а выражение лица. Та же спокойная собранность. Та же надежность, не требующая доказательств. Та же почти незаметная, но ощутимая готовность встать рядом, если вдруг станет совсем плохо.

Меня необъяснимо потянуло к нему — не как к мужчине, господи упаси, а как тянет к человеку, возле которого вдруг становится чуть меньше страшно.

Я поднялась с кресла и, сама не совсем понимая зачем, подошла ближе.

— Вы так напоминаете мне моего папу, — вырвалось у меня раньше, чем я успела решить, стоит ли вообще это говорить.