Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 28 – Анастасия Энковская

Не потому, что он ревновал. Глупость. Просто в его мире так не решали.

Женщины могли привязываться. Могли страдать. Могли плакать. Могли не хотеть брака по разным причинам. Но любовь как окончательный довод против порядка, закона, выгоды, положения, божественного знака — это казалось не просто нелепым. Почти детским. Почти безрассудным.

Алина же говорила о своем мужчине так, будто он был единственным настоящим аргументом во всей комнате. Это раздражало. И — хуже — заставляло присматриваться. Потому что за этой упрямой преданностью было что-то такое, чего Арден не любил в людях: подлинность, не желающая подчиняться устройству мира.

Он ушел, потому что дальше разговор был бесполезен. Она была слишком потрясена, чтобы понимать, что ей говорят, и слишком упряма, чтобы хотя бы притвориться благоразумной.

Он ожидал, что через несколько часов, максимум к вечеру, все станет проще. Женщины плачут. Устают. Принимают неизбежное. Особенно когда понимают, что неизбежное, в сущности, не так уж страшно. Но вечером служанки доложили, что Алина не ест. Ночью — что плачет. Утром — что снова не ест. К обеду — что не встает с постели. К вечеру второго дня — что зовет по имени какого-то мужчины и рыдает в подушку.

Арден выслушивал это с растущим раздражением.

Не потому, что женские слезы производили на него впечатление. Не производили. А потому, что бесконтрольное страдание всегда расшатывает порядок. Служанки начинают шептаться. Стража — коситься. Дом — дышать не в такт. В таких вещах всегда больше заразы, чем кажется.

И все же на второй день он пришел посмотреть на нее сам.

Она сидела у окна, завернувшись в одеяло, и была так бледна, что кожа казалась почти прозрачной. Глаза опухли от слез. Губы пересохли. Волосы были собраны кое-как. И стоило ему войти, как в ней снова вспыхнуло это невозможное упрямство.

Не сила даже — ожог. Она смотрела на него с ненавистью. Не женской истерической неприязнью. Не обидой. А именно с ненавистью человека, который искренне считает тебя частью своей беды. Это тоже было ново.

Арден привык, что его боятся, слушаются, оценивают, женщины всегда желают, иногда ненавидят за власть, но не так — не за сам факт его существования в той точке мира, куда женщину принесло чужой волей.

Он начал говорить с ней снова. Уже жестче, прямее. И все равно услышал то же самое: люблю другого. Хочу домой. Никогда не буду вашей.

Он мог бы сломать этот разговор волей. Мог бы приказать. Мог бы просто прекратить его. Но не стал. Потому что чем больше смотрел на Алину, тем отчетливее понимал: она не просто сопротивляется. Она действительно не мыслит внутри тех правил, которые для его мира очевидны.

И это делало ее опаснее, чем обычную истеричную находку.

На третий день лекарь доложил, что она начала пить отвары, но ее постоянно тошнит. Арден отмахнулся было — после трех дней слез и голода еще бы ее не мутило, — но старик позволил себе сухое замечание:

— Возможно, дело не только в нервах, милорд.

Это заставило Ардена нахмуриться. Беременность. Мысль была неприятной не потому, что ребенок сам по себе что-то менял. А потому, что менял очень многое юридически. Если дитя зачато здесь — вопрос один. Если до перехода — другой. И второй был именно тем вариантом, который превращал удобную ситуацию в досадно сложную.