Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 91 – Анастасия Энковская

Он ничего не ответил сразу. И почему-то именно после этой паузы я остро почувствовала: да, этот вечер мне нравится. Не Арден целиком. Не ситуация. Не та часть истории, в которой он по-прежнему уверен, что время может склонить меня в его сторону. Но сам вечер — да. Его тишина. Его вопросы. Его неожиданная способность молчать в нужный момент. То, что он сейчас слушал меня не как помеху, не как приз, не как задачу, а просто как женщину, которая говорит о своей жизни.

Очень нехорошее, очень скользкое ощущение.

Я сразу же внутренне отступила на шаг, почти физически, будто сама себе сказала: осторожно. Не путай приятный вечер с тем, что он значит. Не забывай, кто он. Не забывай, кто ты. Не забывай, кто ждет тебя в другом мире.

Наверное, именно поэтому, когда Арден заговорил снова, я уже ответила ему не автоматически, не на злости и не из привычного упрямства, а тише. Осторожнее. Не мягче — нет, до такой степени вечер меня еще не разморил, — но честнее.

— Ваши родители были строгими людьми? — спросил он.

Я посмотрела на него чуть искоса. В сумерках его лицо казалось спокойнее обычного. Не добрее, не теплее, а именно спокойнее. Будто вечер и сад слегка приглушили в нем тот вечный внутренний металл, с которым он обычно ходил по миру.

— Да, — ответила я после паузы. — Но не одинаково. Мама у меня эмоциональная. Она могла шуметь, обижаться, переживать вслух, хвататься за сердце так, будто я не на художника учиться собралась, а решила возглавить пиратский флот. Отец был другим. Спокойнее. Тише. И от этого, если честно, иногда тяжелее. Когда человек кричит, ты хотя бы понимаешь, где у него больное место. А когда он просто смотрит на тебя и молчит так, что в этом молчании уже лежит все его неодобрение, хочется либо немедленно оправдаться, либо сбежать на другой континент.

— Вы сбежали, — заметил Арден.

— В другой город, — поправила я. — Но по ощущениям да, почти на другой континент.

Он чуть склонил голову.

— Из-за учебы?

— Из-за жизни, — ответила я. — Учеба была только поводом. Понимаете, бывают семьи, где ребенок растет внутри любви, а бывают семьи, где он растет внутри ожиданий. И если повезет, эти две вещи совпадают. У нас совпадали не всегда.

Арден молчал, и я продолжила уже сама, потому что вопрос, видимо, задел что-то, что давно лежало во мне без слов.

— Родители любили меня, я это понимаю. И сейчас понимаю лучше, чем в девятнадцать или двадцать. Но любить человека и видеть его — не одно и то же. Им казалось, что они знают, какой у меня должна быть жизнь. Какая профессия правильная. Как выглядит надежность. За кого стоит держаться. Где надо уступить. Где быть разумной. А я… — я тихо усмехнулась, — а я с детства была удивительно неудобной версией дочери. С характером. С красками. С упрямством. С абсолютной неспособностью захотеть то, что удобно другим.

— И это их злило?

— Пугало, — сказала я. — А потом уже злило. Когда человек боится за тебя, он редко выглядит благородно. Чаще всего он пытается запереть тебя в той жизни, которая кажется ему безопасной. Даже если эта жизнь тебе не подходит.

Арден несколько секунд шел молча, глядя перед собой. Потом спросил:

— Вы часто с ними спорили?

Я коротко рассмеялась.

— Если честно, это была одна из главных семейных традиций. Не знаю, передается ли такое по крови, но у нас все умели делать вид, что говорят о твоем благе, в то время как на самом деле защищают собственный страх. Мама плакала. Отец молчал. Я злилась. Потом мы все расходились по комнатам с видом людей, которых глубоко не поняли в лучших чувствах.