Книга Королева меняет цвет, страница 11 – Татьяна Миненкова

— Идём, на химию лучше не опаздывать.

Он подталкивает к выходу, поторапливая, а я плетусь на автопилоте, осознав, наконец, в каком противоречивом положении оказалась. Но через секунду, когда открываю дверь кабинета и выхожу в полупустой коридор, оно становится ещё более противоречивым, потому что, подняв глаза от протёртого линолеума, я встречаюсь взглядом с Тимуром.

Застываю, отчего идущий следом за мной Князев почти наступает на меня и снова касается моего плеча, удерживая наше общее равновесие. Тим смотрит на меня, потом на Лиса, потом снова на меня. В его взгляде настоящий водоворот сомнений и немой вопрос: какого чёрта происходит?

Я стою между ними, совершенно растерявшись. Зависнув, словно скрепка между двумя одинаковыми полюсами разных магнитов — нам такой опыт на физике показывали. Я должна объяснить всё Шестакову, но если заговорю с ним — Лис посчитает, что я отвергла его предложение. Блин-малин. Не день, а кошмар какой-то. В напряжённом молчании проходит почти минута. Тим первым отводит взгляд, но я успеваю уловить в нём разочарование.

— Идём, — повторяет Князев, когда Шестаков удаляется в противоположную сторону коридора, а за довольную улыбку, появившуюся на его губах, мне хочется ему вмазать. Он усугубляет ситуацию, добавляя: — Ты сделала правильный выбор.

Ворчу, снова уставившись на собственные кроссовки:

— Я не выбирала.

В кабинет химии мы входим вдвоём, одновременно с учителем. Звонок уже прозвенел, поэтому о том, чтобы продолжить ругань или обсуждение причин моего внезапного перевода в «А» класс нет и речи. На этом уроке шепотков и записок почти нет — ботаники будто бы по-настоящему увлечены уроком, а химику до моего перевода из одного класса в другой дела нет. На его занятиях даже вэшки ведут себя достаточно смирно — слишком сложно пересдавать Оксиду Петровичу двойки, который он безжалостно шпарит сразу в журнал по поводу и без.

Но мне сосредоточиться на теме урока слишком сложно, даже несмотря на то, что Кирилл в этот раз не пихается своими локтями. Мысленно пытаюсь сформулировать сообщение Тиму, чтобы он понял и объяснил остальным: мой переход временный, и я обязательно вернусь, как только смогу. На занятии сурового химика телефон лучше не доставать, но он жжёт в кармане джинсов, словно покрыт кислотой, разъедающей кожу через ткань, и я едва держусь, чтобы, наплевав на обещание, данное Лису, не нарушить правила.

— Степан Петрович, можно выйти? — поднимаю я руку, поддавшись желанию написать Шестакову прямо сейчас.

Кажется, будто моя возможность объясниться с ним и обеспечить себе возможность вернуться в свой класс, ускользает с каждой новой секундой. Словно в песочных часах, отсчитывающих время до момента, когда это станет невозможно, осталось всего несколько песчинок. Оксид Петрович, будто бы только что заметив моё присутствие, хмурится, но кивает:

— Иди, Романова.

Из кабинета вылетаю пулей, но достав смартфон, обнаруживаю, что из чата вэшек я теперь исключена. Блин-малин. Печатаю Тиму: « Из-за вчерашнего мама перевела меня к ашкам. Мне нужно время, чтобы разобраться с этим и вернуться». Но сообщение не отправляется, потому что Шестаков меня заблокировал.

Прикрываю веки и дышу, считая до десяти. Не помогает. Прислоняюсь спиной к холодной стене коридора. Опускаюсь на корточки между горшков с раскидистыми папоротниками и опускаю голову на руки. Меня словно на половинки разорвало. Я ведь теперь не там и не здесь. Я изгой. Одними — отвергнута, другими не принята. Как всё могло так сильно измениться за один день из-за какой-то злополучной жвачки в волосах Полуяновой?