Книга Королева меняет цвет, страница 130 – Татьяна Миненкова

— Зато ни один орк не может быть паладином, потому что орки не верят в свет, а для паладина свет — основной источник силы! — привожу я очередной аргумент, поднимаясь в автобус следом за Борей.

За то время, что мы провели в планетарии, успело совсем стемнеть. Дни давно перестали быть длинными, и сумерки отвоёвывают положенное им зимой время.

— А зачем им свет? — оборачивается Лукин. — Ты видела, какие из орков чернокнижники?

— Видела, — фыркаю я. — Даже, между прочим, била парочку в ПВП[2].

Боря, разумеется, тоже бил паладинов, чем тут же хвастается, чтобы опровергнуть моё мнение о неполноценности расы орков на фоне людей. Продолжая спорить, он даже добирается вместе со мной до задних сидений. Обсуждение игры продолжается ещё полчаса, но потом сходит на нет, и Лукин возвращается на своё место впереди, где его уже заждалась Юля Власова, а я остаюсь одна.

Одноклассники беспрестанно и очень заразительно зевают. Водитель гасит свет в салоне, чтобы дать уставшим за день школьникам вздремнуть в дороге. После такого количества ярких впечатлений я тоже не отказалась бы уснуть, но на задних сиденьях холодно. Сую руки в карманы и смотрю, как за окнами автобуса мелькают дорожные фонари и яркие точки дорожной разметки.

Большинство ашек засыпают почти сразу же, словно попугайчики, клетку которых накрыли тканью. Откуда-то с передних сидений доносится негромкое похрапывание Валерьянки. Впереди, положив голову на плечо Леваковой, сопит Хмыловский. Кажется, вообще все, кроме меня и водителя, видят сны. Шуршат колёса, и автобус покачивается, как пароход на морских волнах.

Если уснуть сейчас, мне, наверное, приснятся галактики, планеты и звёзды, о которых рассказывал гид. Млечный путь, движущийся со скоростью 600 километров в секунду. Туманность Гелика, образованная умирающей звездой, похожая на огромный глаз, или туманность Ориона, где образуются новые звёзды. Зеваю. От холода спать хочется ещё сильнее. Даже белый пар изо рта виден в темноте на фоне света фонарей по обеим сторонам трассы. Так же хорошо виден, как силуэт того, кто поднимается со своего сиденья рядом со спящей Полуяновой и направляется ко мне.

— Не спишь, — скорее констатирует, чем спрашивает, Князев, прежде чем сесть рядом.

От его появления сон улетучивается, настолько я удивлена тем, что Лис вдруг изменил своей тактике игнорирования.

— И ты не спишь, — отзываюсь я шёпотом, еле слышным за шорохом колёс.

Огни фонарей позволяют выхватить из темноты то его глаза с поблескивающими зрачками, то веснушчатые щёки, то губы — серьёзные, без улыбки.

— Перемирие? — предлагает Князев одними этими губами, от которых я не могу отвести взгляд даже тогда, когда свет на них больше не падает.

Эта атмосфера: темнота, тишина, автобус, полный спящих одноклассников, очень волнующая. В груди подрагивает от предвкушения чего-то важного, значимого, переломного. Изображать безразличие слишком сложно, но, может, и не нужно, раз Лис сдался первым?

— Надолго? — глухо интересуюсь я. — Начнём воевать с завтрашнего утра, как те, кто вместе пели «Тихую ночь» во время Первой мировой?

Но Князев вряд ли подошёл просто так, спустя месяц безразличия и молчания. А раз подошёл, я должна выторговать предложение повыгодней.

— Нет. — Он качает головой и шуршит расстёгнутой курткой — там, впереди, откуда Лис пришёл, тепло, и он ещё не успел замёрзнуть так, как я. — Не начнём. Просто дадим друг другу спокойно доучиться этот год, ладно? Без войны.