Книга Королева меняет цвет, страница 187 – Татьяна Миненкова

23 мая, пятница

Pardon Me — Staind

Сейчас мы, кажется, в равных условиях, потому что эмоции не контролирую ни я, ни Тим. Ни Лис, застывший неподвижной статуей. Он и бледный как статуя, это даже с татами видно. Больше я стараюсь на него не смотреть, но в голове настойчиво крутятся слова Полуяновой о том, что Князев поймёт, какая я, и решит, что такая, как я — ненормальная — ему не нужна.

Присутствующие кричат что-то, но все слова слились в сплошной неразличимый гул, среди которого громом гремит новое «хаджиме». Заглушая Ксенькин голос в собственном сознании, я продолжаю умышленно задирать Тимура:

— Я-то думала, что ты просто ему завидуешь, — из груди вырывается злой смешок, который Тим обрывает новым ударом в живот. — А ты, оказывается, просто его боишься!

Бью круговым в голову, но промахиваюсь:

— Я не боюсь его! — выплёвывает Тим, а его удар локтем в корпус приходится вскользь. — Я его ненавижу!

Ударяю коленом по ногам. Сбившееся дыхание мешает. Отвлекают мысли. Мы бьёмся паршиво из-за водоворота чувств, охвативших нас обоих. Но пока сэмпай не остановил бой, сочтя, что правила нарушили оба, используем предоставленную возможность.

— Понимаю. Тоже иногда его ненавижу, — согласно киваю я и бью Тимура локтем в грудь. — Но люблю сильнее.

Блин-малин. Третий, кому я признаю́сь в любви к Князеву — снова не он, а Шестаков. Но Тим морщится так, словно для него это признание равносильно удару.

— Потому и проиграешь! — рычит он. — Потому что идиотка, потому что выбрала не того, потому что предпочла сменить цвет с чёрного на белый!

Тим злится, бьёт с ноги, взяв хороший размах, но я успеваю увернуться и контратаковать.

— Ты привык считать, что всё в этом мире чёрное и белое, — нанося удары, я задыхаюсь, но продолжаю: — Но ты не прав — серого гораздо больше. И самый хрупкий мир лучше любой войны. Хватит.

Теперь его злость физически ощутима — электризуется, вспыхивает оголёнными проводами. Я хотела достать Шестакова, и я его достала. Удары становятся сильнее, резче, беспорядочней. У него больше нет тактики и нет спокойствия — он просто хочет отправить меня в нокаут.

— Не тебе это решать! — рявкает он. — Не ты это начала!

И он прав. Не я десять лет назад начала эту войну, эту бесконечную шахматную партию, продлившуюся с первого класса по одиннадцатый.

— Не я, — выдыхаю я. — Но я закончу.

С разворота бью ногой, попадая Тиму в голову. Удар получается достаточно сильным для того, чтобы Шестаков покачнулся, с трудом устояв на ногах.

— Ямэ! — досрочно останавливает поединок сэмпай и добавляет, шагая к нам: — Иппон[1].

— Я могу драться! — возражает мой противник, но Андрей Владимирович качает головой: — Не можешь, Тимур. Хватит.

И если он так сказал — возражать бесполезно. Шестаков понуро опускает голову. Позволяет тренеру взять нас обоих за руки и поднять мою, в жесте, обозначающем победу. Вопят болельщики. Те, кто ставил на Тима — с досадой, а те, кто на меня — радостно. Я ликую внутри, но не выражаю чувств, соблюдая принципы карате. Глазами ищу Лиса — это ведь именно он — мой хил и моя броня. Это ведь всё благодаря ему и для него. Для того чтобы он понял. Но его нет. Князев исчезает так же внезапно, как и появился, оставив лишь вопрос: почему тот, кто так хорошо меня знает, не чувствует, как сильно я люблю его?