Книга Королева меняет цвет, страница 4 – Татьяна Миненкова

— Почему именно она? — с шипением отвечает мама вопросом на вопрос, и мои надежды на то, что её злость вызвана не сегодняшним происшествием в школе, а чем-нибудь другим, рассыпаются в прах. — Почему ты, Ниса, не могла выбрать кого-нибудь другого для своих нападок?

Вскидываюсь и отвечаю почти так же яростно:

— Другого? Ты говоришь так, как будто я имела возможность выбирать. Как будто то, что произошло сегодня — моя прихоть. Да Полуянова умышленно меня провоцирует, мам!

— Да что ты говоришь! А ты совершенно не умеешь себя контролировать, и никакие тренировки в этом не помогают! Ты вообще понимаешь, что значит для меня разговаривать с её матерью?

Я виновато опускаю взгляд. Стоит, пожалуй, объяснить, почему каждая из нас так акцентирует некоторые фразы. Три года назад мой отец не просто ушёл из семьи. Он ушёл к матери Ксеньки Полуяновой из «А» класса.

Нельзя сказать, что мы с ней до этого слишком ладили — между ашками и вэшками всегда велась холодная война. Но теперь Полуянова не упускает возможности меня поддеть, а я терпеть не могу оставлять выпады в свой адрес безнаказанными.

— Представь себе, Ниса, — продолжает мама тихо и грозно. — Чего мне стоило извиниться перед ней за то, что моя дочь влепила в волосы её дочери огромную розовую жвачку!

Хочется сквозь землю провалиться. Ну не думала я вчера о маме, совершенно не думала. В момент, когда Ксенька на всю столовую хвасталась тем, что дядя Саша пообещал ей новый айфон за отлично оконченную четверть, моё сознание сузилось до нас двоих: меня и Полуяновой. Я даже не сразу поняла, от чего меня больше коробит — от айфона или от фамильярности чужой дочери в отношении того, кого даже мне иногда хочется ненароком назвать по имени-отчеству. У меня было лишь одно желание — заткнуть Ксеньке рот. И я заткнула. А теперь, осознавая собственную ошибку, бормочу виновато:

— Извини, мам. Больше не повторится.

Мама сощуривает глаза и кивает:

— Не повторится.

Это звучит из её уст так уверенно и зловеще, что мне хочется поёжиться. Лучше бы она повысила голос, честное слово. Ни разу до этого она так не говорила, хотя я влипаю в неприятности с завидным постоянством. А на мой вопросительный взгляд мама отвечает:

— То, что ты почти три года была предоставлена само́й себе, Ниса, было моей ошибкой. Я погрузилась в собственные проблемы и упустила твоё воспитание. Казалось, что моя дочь достаточно взрослая, но ты раз за разом убеждаешь меня в обратном.

Это звучит как прелюдия к чему-то по-настоящему ужасному. Вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки. Но я уверена, что бы мама ни придумала, я переживу, подстроюсь, и всё будет как прежде.

— Просто кому-то требуется более жёсткое воспитание, и ты, видимо, из таких, — продолжает мама. — Твоя классная сказала, что ты совсем отбилась от рук и она перестала с тобой справляться. Пока с нами был отец, ты держалась, а сейчас — не только скатилась в учёбе, но и ведёшь себя так, что тебя со дня на день поставят на учёт в полиции.

Обещаю, сама не уверенная в собственных словах:

— Я исправлюсь.

Но мама уже успела что-то решить, пока я была на тренировке. Представления не имею, на какие жуткие мысли её навёл разговор с нашей классной и матерью Полуяновой. Она уверенно кивает:

— Исправишься, Ниса. Теперь исправишься. Потому что с завтрашнего дня будешь учиться в одиннадцатом «А».