Книга Королева меняет цвет, страница 54 – Татьяна Миненкова

Я рассеянна настолько, что забываю о розовых гетрах и жвачке. Прихожу в школу полностью в чёрном и тут же нарываюсь на привычный комментарий Кирилла про траур. Не собираясь выдавать, что сегодня он как никогда близок к истине. Фыркаю недовольно:

— На третий раз шутка становится несмешной, Крапивин. А учитывая, что твоя не была смешной изначально, сейчас она уже обзавелась собственным паспортом и правом голоса на выборах. Хоть бы интонации менял, что ли.

Отворачиваюсь от него, доставая из сумки тетрадь и учебник. Кирилл, веселя Полуянову, клоунничает за моей спиной, произносит слова про траур то гнусаво, то пискляво. Раздражает при этом так, что хочется ему врезать, но я сдерживаюсь.

Князев вбегает в класс одновременно со звонком за секунду до Трофима, едва не сбив историка с ног. Извиняясь перед учителем одновременно и за это, и за почти-опоздание, ловит мой взгляд и качает головой.

— Это значит «всё плохо» или «никто не звонил»? — шёпотом переспрашиваю я, успев предположить самое худшее.

Лис отзывается едва слышно:

— Никто не звонил. Давай дождёмся перемены, и я позвоню им сам.

— Достаём двойные листочки! — провозглашает Трофим. — Задание первого варианта…

Пока он диктует, я хмурюсь. То, что никто так и не позвонил, расстраивает и злит. Ну неужели нельзя было сообщить с утра, как прошло переливание? Я же за этот урок с ума сойду!

Немного отвлекаюсь на вопросы самостоятельной. Вчера я слушала Князева невнимательно, но какие-то знания о битве при Сомме чудесным образом осели в голове. Записываю и их, и услышанные вчера рассуждения Лиса на этот счёт на своём листке. Видимо, общение с ботаниками заразно и теперь мне ничего не остаётся, кроме как начать учиться лучше. Папа в очередной раз оказался прав, а я терпеть не могу признавать его правоту.

Замираю, услышав, что у Лиса негромко вибрирует телефон. Скосив глаза на экран, вижу, что номер незнакомый. Это ветклиника, правда? Надежда в моей груди дребезжит почти точно так же, не давая спокойно сидеть на месте. Неужели теперь придётся ждать до конца урока, чтобы узнать, что с Артом? Но отодвинув лист с недописанной самостоятельной, сосед по парте поднимает руку:

— Олег Васильевич, можно выйти?

— У нас, вообще-то, проверочная работа, Князев, — учитель нехотя отвлекается от заполнения классного журнала. — Все дела могут подождать до перемены.

— Не могут. Мне срочно, — упорствует Лис, и Трофим всё же кивает.

Кому другому он, может, и не разрешил бы, но, очевидно у отличников свои привилегии. В его отсутствие я замираю и даже дышу через раз. Сжимаю руку в кулак так сильно, что ногти больно колют в ладонь. Время тянется медленно, кажется, что часы над доской остановились и не идут — стрелки совсем не движутся. Мерещится, как тикает что-то внутри меня — надежда это или детонатор, не знаю.

Когда Князев возвращается в класс, я пристально слежу за каждым его шагом, пытаюсь определить, из ветклиники ли ему звонили, по жестам или мимике. Уровень мольбы в моём взгляде перевешивает его желание держать интригу: Лис едва заметно улыбается и поднимает большой палец. Это уже не истолковать двояко, и я тоже улыбаюсь, правда, неуверенно. Мне срочно нужно узнать подробности. Пишу карандашом на обрывке листа:

«Как он?»