Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 144 – Николай Животов

«Значит, – писал обвинитель, – она знала, где лежат следы преступления, и молчала восемь-девять лет, пока совесть не заставила ее говорить. Если бы она действительно была невинна, как стараются установить некоторые свидетели из числа ее родственников, то ей нечего было бы молчать столько лет. В деле имеются указания, что только шантаж одного петербургского мошенника, в котором подозревают Макарку-душегуба, заставил Коркину принести повинную, а вовсе не сердечные побуждения проснувшейся совести, как уверяет теперь подсудимая. Вообще, в этом деле, осложнившемся отсутствием главного виновника и смертью главного сообщника, есть много невыясненного, запутанного, но тем не менее прикосновенность к преступному заговору жены покойного Смулева представляется доказанною, а потому и на основании таких-то статей жена петербургского купца Елена Никитишна Коркина, по первому мужу Смулева, предается суду саратовского окружного суда с участием присяжных заседателей».

Долго Елена Никитишна читала и перелистывала этот короткий обвинительный акт. Она сама гораздо строже обвиняла себя и добровольно готова была принять самую строгую кару, но когда представитель коронного правосудия сурово, лаконически и жестоко бросил ей в лицо обвинение в убийстве как сообщнице Макарки-душегуба, в ней зашевелилось чувство проснувшейся гордости.

«Нет, я не сообщница Макарки! Будь проклят этот душегуб! Я виновна как попустительница, я виновна в смерти Смулева, как и в сумасшествии Коркина, но я не искала их гибели, я не входила в договоры с Макаркою, я не знаю и не хочу знать его! Прокурор не имеет права ставить мое имя рядом с Макаркою! Я не хочу этого! Я пойду в каторгу, я непременно хочу идти на каторжные работы, но не как сообщница Макарки, не вместе с ним! Боже сохрани! Неужели можно прокурору заподозривать честных людей в лжесвидетельстве потому только, что они дальние мои родственники, и вместо этого выдвигать неопределенное обвинение в „каком-то соприкосновении“?! Скажи прямо, в чем ты меня обвиняешь, что я сделала, а не говори: „какое-то соприкосновение“».

Коркина просила прислать ей скорее того защитника, который являлся к ней недавно. До разбора дела оставалось всего два дня, но она успеет рассказать все защитнику.

Ягодкин остался в подземелье держать веревку и позвал двух слесарей ломать висячий замок на дверях погреба. Он не расставался с веревкой и никому не доверял ее. Судебный следователь с Густериным, понятыми и агентами производили тщательную опись всех вещей и документов, найденных в ящиках подземелья. Веревка медленно подвигалась и так равномерно, что можно было следить, как Иванов полз в ущелье. Вдруг веревка рванулась из рук Ягодкина.

«Сигнал», – подумал он и быстро потащил конец к себе. Сначала веревка не поддавалась, потом пошла свободно, и скоро весь конец очутился у него в руках. Ягодкин вздрогнул.

Он вышел из подземелья и показал конец веревки Густерину. Они молча переглянулись.

— Иванов вышел на свободу или…

Густерин не успел кончить фразы, как они увидели бегущего Иванова.

— Свободный выход во двор соседнего дома, – произнес он, запыхавшись. Похож он был на крота: весь костюм, руки, лицо – все было в земле.

— Где выход? – спросили все в один голос.