Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 21 – Николай Животов

Старик не переставал размышлять на эту тему и все более убеждался в необходимости сломить упорство дочери, заставить ее исполнить волю отца…

Куликов по-прежнему часто ходил к ним в дом и постепенно начал вмешиваться во все мелочи их хозяйства и жизни. Неприязнь старика к дочери росла в той же пропорции, как его расположение к Куликову. Чем больше привязывался он к последнему, тем резче выражался его гнев против непокорной дочери.

А между тем у Гани, кроме отца, не было никакого близкого ей человека, не с кем было поделиться своим горем, излить измучившуюся душу. Она страдала ужасно. Инстинктивная неприязнь к противному ей Куликову усилилась теперь сознанием, что из-за него она потеряла горячо любимого отца, потеряла семью, покой и здоровье.

Шли дни за днями, и Ганя ясно видела, что опутавшие ее сети сгущались все больше и больше.

Однажды Петухов сидел у себя в кабинете, разбирая какие-то счета. Ганя осторожно вошла и стала у дверей.

— Что ты? – спросил он, не отрывая головы от бумаг.

— Папенька, я хотела с вами поговорить, – тихо начала она.

— Говори, что тебе.

— Я, папенька, так не могу больше. – И она зарыдала. – Отпустите меня.

— Что?! Не можешь жить?! Отпустить! Куда отпустить?

Старик привстал со стула и повернулся к дочери.

— Отпустите на место. Я служить пойду. В горничные, прачки, судомойки, куда угодно пойду.

— Да ты в полном уме?! Или в самом деле ты хочешь, чтобы я тебя в двадцать два года кнутом выдрал?! Ты что дуришь?! Белены объелась?! Что тебе худо?! Ты сама себе худое делаешь! Сама хочешь отца в гроб уложить! Говори! Что это значит?

Рыдания душили девушку. Она в изнеможении опустилась на диван и не могла говорить. Старик дрожал от гнева и стоял перед ней со стиснутыми кулаками.

— Вот что значит распустить девку, волю дать! Правду говорили мне наставники наши, что гублю я девку баловством, на пагубу воспитываю тебя! Не волю тебе давать следовало, а драть! Тогда ты не смела бы перечить отцу!

В эту минуту в кабинет вошел Куликов. Он не счел нужным даже виду сделать, что не решается быть свидетелем семейной сцены. Напротив, он на правах своего человека, присутствие которого не может быть лишним, развязно заметил:

— Что, Тимофей Тимофеевич, опять блажит ваша доченька?

И, не здороваясь с Ганей, как с ребенком, который капризничает, он уселся в кресло и уставил на девушку насмешливый взгляд.

— Представьте, Иван Степанович, дочь пришла мне объявить, что она не может больше жить со мной, что ее здесь мучают и она надумалась искать места судомойки. Слышали, как вам это нравится?

Куликов пожал плечами:

— Признаюсь этого я не ожидал от Агафьи Тимофеевны! Может быть, Агафья Тимофеевна по другой какой-нибудь причине мучается? Может быть, у нее есть тайна какая-нибудь… Я давно вам об этом говорил.

Девушка гордо выпрямилась и, смотря в упор на Куликова, произнесла:

— У меня не было и нет от отца никаких тайн. Волю отца я до сих пор чтила свято во всем, и до появления вашего в нашем доме я считала себя счастливейшим человеком.

— Бросьте, Иван Степанович, стоит ли с дурой разговаривать! Ведь она сама не понимает, что говорит!

И, обращаясь к Гане, старик прибавил:

— Я предупреждаю тебя, чтобы ты никогда не осмеливалась больше говорить мне подобных вещей! Я ведь тоже шутить с собой не позволю, срамить мои седины! Сумею справиться!