Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 23 – Николай Животов

— Ну?

— Ну и пошли в тот же день обратно. Из шестидесяти дотащилось до Горячего поля одиннадцать. Из них шесть уж опять сидят, опять в Колу пойдут.

— Неужто одиннадцать? А остальные?

— Кто подох, кто отстал. Сил, братцы, ведь не хватало. Верите ли, мхом да падалью питаться приходилось! Хорошо, как попадал кто на пути, но это за редкость! Там и дорог-то нет настоящих; путники – одни мужички местные. Ну, попадались кто – ау!

Они пошли молча. Совсем стемнело. Ночь была тихая, теплая. В воздухе не слышалось шелеста. Только кваканье лягушек да треск насекомых нарушали могильную тишину.

— Один работаешь? – спросил Вьюн.

— Один, – отвечал Пузан, – хочу вот к Гусю проситься!

— Тю-тю! Гусь в воду канул! Исчез бесследно. Теперь у нас Тумба вожалым…

Кочки миновали. Пошла тропа влево, и минут через десять вдали показалась лужайка, переполненная людьми.

— Вон уж наших сколько, – воскликнул Вьюн. – Верно мы с тобой, Рябчик, проспали.

— Да, опоздали.

Приближавшихся увидели с лужайки, и несколько человек пошло к ним навстречу. Это был сам Тумба с двумя своими старыми товарищами.

— Добро пожаловать, – произнес хозяин, прикладывая руку к козырьку, – что поздно? Али на деле были? А это что за гость? Ба… Да никак Пузан?!

— Он самый, мурманский! – отвечал Пузан, кланяясь и протягивая руку.

— Ну, не ожидал тебя увидеть! Все равно что с того света! Здорово! Здорово! Пойдемте.

Они вместе все подошли к площадке. Здесь, на траве, лежало человек пятнадцать. В глубине площадки, около самого леса, была устроена большая палатка, сложенная из глины и хвороста, с двумя окнами и входной дверью. Около палатки стояла высокая женщина с грудным ребенком на руках. Женщине на вид было под тридцать лет, и на лице сохранились еще следы красоты.

— Моя Настенька с наследником, – представил ее Тумба новым гостям.

Гости поклонились.

— Шельмец весь в отца. Седьмой месяц пошел. Здесь родился и выйдет, верно, атаман Горячего поля.

Тумба взял ребенка у женщины и, развернув пеленки, с гордостью стал ласкать малютку. Ребенок, действительно, крупный, большой; очутившись на руках отца перед многочисленным обществом, он с любопытством всех разглядывал и сложил ручонки кулаками.

— Ишь, каким воином смотрит. У-у-у…

Тумба отдал мальчугана матери и обратился к гостям:

— Ну, господа, выпить с дорожки.

— Наливайте, братцы, выпьем за прибывших. Валяйте.

В стороне разложен был костер, и в чугуне кипятилась похлебка. Все выпили, закусили. Прибывшие тоже разлеглись на траве, разговор происходил оживленный. Все чувствовали себя отлично и были веселы. Здесь они совершенно на свободе, в полной безопасности и в гостях у радушного хозяина.

— Погодите, гости дорогие, сейчас похлебка поспеет, поедим как следует и в картишки засядем, а хозяйка самоварчик согреет да чайком нас побалует.

— Стуколка дело хорошее. Только не по большой, тридцать копеек обязательная, – произнес Вьюн.

— Там видно будет. Можно две стуколки устроить, одну покрупнее, а другую для мелочей.

— Настенька, посмотри, не упрела ли похлебка? А пока, ребятушки, налейте-ка еще по стаканчику, – суетился радушный хозяин.

Налили. Выпили.

— Ночь-то, ночь какая благодатная! Это ли не жисть!

Куликов целую неделю ждет Елену Никитишну. «Не может быть, чтобы она решилась не прийти! На ее совести слишком большое пятно, и она не может быть покойна после его прозрачных намеков. Ну а если? Если она ответит ему молчаливым презрением? О! Тогда он сначала ей, а потом ее супругу напомнит анонимными письмами обстоятельства, при которых она овдовела. Если анонимы не подействуют, можно будет написать кой-кому из сильных мира сего. Впрочем, до этого не дойдет. Я убежден, что она явится».