Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 44 – Николай Животов

— Просить вас я не решаюсь, требовать не могу.

— Итак, значит, вы согласны венчаться на будущей неделе?

— Со-глас-на…

Утро было хмурое, туманное, пасмурное. Сентябрь вступил в свои права, и на Горячем поле осень отражалась еще непригляднее. Вчерашняя ночь – тихая и теплая, была как бы последнею лебединою песнью бабьего лета.

Допрос Федьки-домушника окончился. Когда спички были найдены в его кармане, он сознался, что по приказанию Сеньки подложил огонь на хворост, наваленный на избушку Тумбы.

— Отчего же вы не бежали тотчас после поджога? – спросил один из толпы. – Боялись, что огонь плохо примется и придется подпалить с другой стороны?

— Я не смел бежать.

Сенька лежал все время связанный и не испустил ни одного звука. Дошла очередь и до него. Тумба подошел к нему и ткнул носком сапога в нос.

— Ты, собака, слышал, что говорит твой приятель? Расскажи нам, правда ли все это?

Сенька искривил рот от боли и стиснул зубы.

— Ты что же? Говорить не хочешь? Ой, смотри, заставим! Настенька, достань-ка мой ремень!

— Будешь отвечать?

Молчание.

— Дай ремень!

В воздухе раздался свист. Сенька перевернулся на траве. Еще такой же удар. Он застонал и заскрежетал зубами. Опять ремень рассек воздух.

— Разбойники, – простонал Сенька.

— Ой ли? Добряк!

Опять удар, на этот раз еще сильнее прежнего, и Сенька, как мячик, подпрыгнул в воздух.

— Говори, – произнес повелительно Тумба.

— Нечего говорить, – ответил глухо Сенька.

— Говори, что ты хотел со мной и моей семьей сделать?

— Спалить.

— Ага! Ну, брат, долг платежом красен! Если тебе не удалось меня спалить, то мне удастся тебя спалить! Эй, Федька, устраивай-ка другой костер!

— Проклятие! – простонал Сенька.

Тумба отошел в сторону и стал совещаться с громилами.

— Как, братцы, думаете? Положить их обоих на костер с Федькой? Или…

— Оставь, Тумба, постегай и отступись! Не бери лишнего греха на душу, – произнес молодой бродяжка с курчавыми светлыми волосами и с глубокими задумчивыми голубыми глазами. Высокий, статный, он даже в рубище располагал к себе.

Все молчали. У всех было тяжело на душе. Сенька с товарищем бесспорно заслуживали казни, но они свои. А это в глазах громил было высшею заслугою. Первый заговорил Пузан Мурманский:

— Подлецы они – это верно, и придушить их надо, а все-таки… Посечь бы хорошенько, да и ну их к чертям! Впрочем, братцы, решать это должен Тумба один. Его подпалил Сенька, ему грозила опасность, и он мстить должен. Его воля.

— Верно, верно, – раздались голоса. – Если Тумба прикажет, сейчас вздернем.

— Я передал их судьбу, – ответил Тумба, – на ваше решение, и мы сделаем, как решит большинство; двое: Пузан и Антошка – за помилование.

— Нет, нет, – откликнулся Пузан, – я только за смягчение. Помиловать нельзя.

— Значит, двое за порку; дальше, братцы. Рябчик, ты как?

— Худая трава из поля вон! Я за смертный приговор. Сенька не наш: выпустим его, он еще полицию сюда приведет!

— Братцы, а Федька-то где? – воскликнул Пузан. – Удрал!

— Лови его, держи, – закричало несколько голосов и бросились в кусты.

— Ах, бестия, надо было его скрутить. Жаль, собаки нет, не найдешь, пожалуй, в кустах.

Несколько человек пустилось врассыпную. Антошка с каким-то отвращением смотрел на корчившегося, посиневшего Сеньку, который начал слабо стонать.