Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 46 – Николай Животов

Рассказывая об этом зверском убийстве, газеты прибавляли, что метрдотель Игнатий Левенсон разыскивается судебным следователем и вся полиция поставлена на ноги.

На самом деле «разыскивать» Левенсона вовсе не приходилось. Он явился на другой день утром и был поражен происшедшим. Его искренность не подлежала никакому сомнению; каждый час своей отлучки, где был и что делал, он доказал рядом свидетельских показаний; при обыске у него не нашли даже тени или намека на прикосновенность к убийству. Но самым веским аргументом в пользу его невинности являлась обстановка совершения преступления. Смертельный удар камердинеру, взломы замков – все указывало на опытные руки старых громил и душегубов. Только настоящий, заправский разбойник может так верно рассчитать удар и так сильно, безошибочно его нанести. Одни громилы умеет так искусно «выковыривать» замки, почти не повреждая самих ящиков комодов или столов. Наконец, положение трупа, отсутствие каких-либо следов, удобное время и прочее. Дознание было поручено опытнейшему следователю, который сейчас же решил, что Игнатий тут ни при чем, а убийц надо искать среди громил Горячего поля или Вяземской лавры. Но как искать? Опросили всех жильцов дома. Никто не видал вечером подозрительных личностей. Только младший дворник заметил какого-то оборванца, выходившего из ворот.

Переспросили всех кухарок, прислугу, служащих, жильцов.

— Какого-то оборванца и я видела на дворе, – произнесла прачка Марья, – только в окно не разглядела.

Графу Самбери дали телеграмму, и он приехал в Петербург через несколько дней. При подробном осмотре всех взломов оказалось, что, кроме тридцати тысяч, только что полученных убитым камердинером, исчезло до ста футляров с драгоценными вещами на сумму около двадцати пяти тысяч. Граф не мог дать никаких нитей к раскрытию убийства.

— Не было ли у камердинера каких-нибудь знакомых, приятелей? Не пил ли он?

— Право, не умею вам сказать.

— Не подозреваете ли вы кого-нибудь из своей бывшей прислуги? Не увольняли ли вы кого-нибудь перед отъездом?

— И того не могу вам сказать. Эти сведения вы можете получить у моих служащих.

— Все служащие опрошены, сведения собраны, но результатов никаких. Может быть, лично вы сделаете какое-нибудь предположение или указание?

— Решительно никакого. По моему мнению, если бы подозревать кого-нибудь, то скорее всего Игнатия. Это человек беспутного поведения, нехороший, и я сказал ему, что, по возвращении из-за границы, я его уволю. Вы не допускаете, что Игнатий мог быть с ними в стачке, помочь им?

— Невозможно. Мы проследили шаг за шагом всю жизнь вашего Игнатия, где он был, что делал, с кем вел знакомства. Он не мог сталкиваться с бродягами потому, что вращался совсем в другом кругу. Он постоянный посетитель кафешантанов, ресторанов, театров. Его знакомые – все люди солидные. Мы установили, что гораздо раньше убийства он вел мотовской образ жизни и тратил не меньше четырехсот-пятисот рублей в месяц. Не подлежит сомнению, что он обкрадывал, но это было до убийства. Последнее время он был дружен и часто посещал трех лиц: содержателя «Нанкина» Сероглазова, главного приказчика магазина Канарейкина Семена Соколова и содержателя «Красного кабачка» Куликова. У последнего он пробыл весь день семнадцатого сентября, когда совершено убийство, и они вместе были в ресторанах, ездили на заставу к Куликову и вечером в Варьете. Все это установлено рядом свидетелей, так что не может быть никакого сомнения!