Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 66 – Николай Животов

Антон видел эти взоры и понимал их…

— Да, я убил камердинера, – произнес он глухо.

Все ахнули. Агенты даже привскочили.

— Рассказывай, как ты убил? Один?

— Нет, вдвоем.

— С кем же?

— Вот с ним.

Он указал на Рябчика.

Рябчик удивленно посмотрел на Смолина и улыбнулся.

— Со мной?! Ладно, со мной, так со мной!

— Рассказывайте, как же вы убили.

— Убил – и только.

— Куда брильянты и процентные бумаги дели?

— Ты говорил, – произнес Пузан, – что брильянты Степану из жидовского рынка отдал, а бумаги татарину продал за тысячу рублей.

Смолин подумал.

— Потерял. Когда меня забрали, я бросил.

Агенты, ликующие, довольные, писали протокол сознания убийцы.

— Ваше благородие, – обратились к агенту Пузан и Вьюн, – вы обещали нас освободить.

— Погодите, погодите. Успеете еще! Надо справиться сначала с этим франтом.

И опять кивнул головой на Смолина.

— Да он сознался во всем. Отпустите нас, ваше благородие.

— Сейчас не могу, дайте время. Стража! Разведите арестантов по камерам, – крикнул чиновник.

И, потирая руки, агенты принялись писать постановление о передаче сознавшегося убийцы в распоряжение следователя.

На следующий день во всех газетах появились целые столбцы под заглавием «Исповедь убийцы», «Рассказ убийцы», «Сознание убийцы» и так далее. Описывалась наружность Смолина, приводились его слова.

Смолин, оставшись наедине в секретной камере, опять вспомнил про Грушу, деревню, привольную жизнь и зарыдал.

Что он сделал? Сознался в убийстве, о котором не имел никакого понятия! Погубил себя навсегда!

Долго рыдал он, но слезы не облегчили его, как это часто бывает, а только окончательно обессилили, и он впал в состояние забытья.

Пузан с Вьюном тоже разочаровались. Они предали добродушного Антошку, самого безобидного из всех бродяг Горячего поля, и не получили обещанной свободы.

— За что мы его загубили? Он этих злосчастных кредиток брать-то не хотел! Бедняга!

Елена Никитишна более часа пролежала в глубоком обмороке в лазарете дома предварительного заключения. Врач, находившийся при ней, констатировал страшное расстройство всей нервной системы и полагал, что больная требует продолжительного, систематического лечения. Когда Елена Никитишна очнулась, она была настолько слаба, что не могла даже говорить, и глазами спрашивала окружающих, где она, что с ней? Медленно сознание и память стали возвращаться; она вспомнила свой допрос у следователя, очную ставку с Куликовым и страшную новость о сумасшествии Ильи Ильича. Можно ли быть несчастнее ее?! Все в голове перемешалось. Страдания физические и нравственные были так велики, что Елена Никитишна не смела ни шевельнуться, ни думать о чем-нибудь.

Два дня Елена Никитишна лежала без пищи и со слабым сознанием. Мало-помалу она стала приходить в себя. Теперь у ней была забота очистить совесть перед обоими своими мужьями. Один спит в сырой земле, другой сидит в доме умалишенных, и оба загублены ею! Перед которым же она больше виновата? С которого она должна раньше начать?

Сердце говорило ей, что Онуфрий Смулев все равно спит непробудно и вернуть ему жизнь его она не в состоянии, чтобы ни делала.

На шестой день после обморока Елена Никитишна встала, несмотря на слабость и головную боль. Она за это время, и особенно последние дни, заметно постарела, осунулась и похудела; глаза потеряли живость, взор потух, в голове показалась седина. От прежней гордой, красивой и изящной женщины осталась лишь тень, несколько сгорбленная, сутуловатая. Если бы Коркина увидела себя в зеркало, она не узнала бы себя, так сильно она переменилась! Но в доме предварительного заключения зеркал не полагается.