Книга Верой и Правдой, страница 158 – Александр Ольшанский

Денис смотрел на её склонённую голову, на уверенные движения рук, и сердце его сжалось от любви и гордости. Эта женщина думала обо всём – от высокой стратегии до таких вот, казалось бы, ничтожных деталей. Она была его самым надёжным союзником, его второй памятью и второй волей.

Вечером за ужином, где присутствовал и капитан Артамонов, обсуждали план действий на самой церемонии.

— Тебе нельзя быть одной, – говорил Денис Дуняше. – Если что-то пойдёт не так…

— Я буду там, – прервала она его тихо, но так, что спорить было невозможно. – Под видом служанки при буфете. Хозяйка знает одну ключницу из ораниенбаумской дворцовой прислуги, договоримся. Мне нужно быть рядом, чтобы в нужный момент дать знак Степану, который уже в Питере и Артамонов доставит его в нужное время. Мы это с ним уже обсудили.

Приказчик Степан, тот самый, из Архангельска, был их козырем. Пашке удалось через старых архангельских знакомых выяснить, что Степан, обманутый и обобранный Голицыным после той истории, затаил лютую обиду и жаждал мести. Пока его тайно привезли в Петербург и держали в безопасном месте. Его показания о конкретных встречах, деньгах, поручениях были тем самым бытовым, приземлённым доказательством, которое должно было убедить даже тех, кто не верил в коварные яды и алхимические козни.

— Значит, так, – подвёл итог Артамонов, чертя пальцем по грубо сколоченному столу. – Церемония в Ораниенбаумском дворце, в Меншиковском зале. Вас, лейтенант, введут с офицерами свиты. Вы стоите там, где укажут. Голицын подносит кубок. Вы делаете шаг вперёд и начинаете речь. В момент, когда вы упомянете свидетеля из Архангельска, – он кивнул Дуняше, – вы подаёте знак. Степана введут через чёрный ход. После его слов государь прикажет осмотреть кубок. У нас будет свой человек, аптекарь из Адмиралтейского госпиталя вместе с необходимыми реактивами и прочим, он подтвердит наличие яда. Всё должно пройти как по нотам. Малейшая заминка – и князь выкрутится. У него там свои люди наверняка будут.

— А если он откажется подносить кубок? – снова задал Денис мучивший его вопрос.

— Тогда и обвинение рухнет, – без обиняков сказал Артамонов. – Но государь уверен, что не откажется. Гордыня. Да и отказ сам по себе – признание вины. Но это уже политика, до нас не касается. Наша задача – сыграть свою роль.

После ужина Денис не пошёл в светёлку. Он вышел на крыльцо, в холодную, звёздную ночь. Воздух был сухим и колючим, пахло морозом, дымом и далёким морем. Из леса доносился треск ломающихся от холода веток. Он стоял, закутавшись в тулуп, и смотрел на бескрайнее, усыпанное искрами небо. Где-то очень далеко, были степи его детства, где ветер гулял свободно, и никому не нужно было доказывать свою правду ценою жизни. Но он выбрал другую дорогу. И теперь стоял здесь, на краю, готовясь к бою, исход которого был сокрыт даже от царя.

Сзади послышался мягкий скрип снега. Он обернулся – это была Дуняша, закутанная в большой платок.

— Волнуешься? – спросила она, прислонившись к нему плечом.

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, что правда – страшная штука. Её не всегда хотят слышать. Иной раз за неё приходится платить такую цену, что потом думаешь: а стоило ли?

— Стоило, – спокойно сказала Дуняша. – Потому что если не ты, то кто? Голицын? Его правда – это правда старого мира, где человек человеку волк, а государь – хозяин, который может всё. Твоя правда – другая. Она про долг и честное слово. Про верность. Про то, что и у малого человека есть своя гордость, и её нельзя топтать. За это стоит бороться. Хотя бы для того, чтобы Алёше не пришлось когда-нибудь стоять на таком же крыльце и думать о том же.