Книга Верой и Правдой, страница 159 – Александр Ольшанский

Она взяла его руку и прижала к своему животу, хотя ребёнок уже спал в избе, в своей колыбели. Жест был символическим, но невероятно тёплым.

— Ты не один, Денис. Мы с тобой. И Пашка с нами, пусть и покалеченный. И даже этот угрюмый капитан Артамонов – он выполняет приказ, но я вижу в его глазах уважение к тебе. Ты идёшь на дело правое. А в правом деле и небо помогает.

Они ещё долго стояли молча, глядя, как по чёрному бархату неба медленно плывёт огромная, ослепительно яркая звезда. Евдокия не знала, была ли это Венера или Юпитер, но свет её был холодным, чистым и бесконечно далёким. Как та истина, к которой они пробивались сквозь тернии лжи, страха и предательства. Завтра начнётся последний акт этой драмы. А пока была ночь, тишина и тёплое дыхание любимого мужа у плеча.

Морозный воздух Ораниенбаумского парка, казалось, впитал в себя все звуки, превратив предрассветный час в хрустальную тишину, которую нарушал лишь далёкий, однотонный гул с замерзшего Финского залива. В окнах большого дворца, что высился на пригорке, уже светились огни – десятки свечей в канделябрах и стенных бра, отбрасывавшие на снег дрожащие жёлтые квадраты. Дворец готовился к приёму.

Большой Меншиковский дворец, вытянувшийся по кромке естественного обрыва на невероятные двести десять метров, подавлял своим масштабом. Его центральный корпус под высокой кровлей, соединённый дугами одноэтажных галерей с боковыми павильонами, казался не просто резиденцией, а целым городом, обращённым фасадом к замёрзшему, тускло белеющему на рассвете Финскому заливу. Строившийся для светлейшего князя с невиданной даже для петровской эпохи роскошью, сегодня этот дворец должен был стать сценой для спектакля, режиссёром которого был сам государь.

Внутри царила лихорадочная, но строго организованная суета. Камер-лакеи в синих ливреях с серебряным шитьём натирали до зеркального блеска паркет из тёмного дуба в Меншиковском зале. Девушки из прислуги, повязанные накрахмаленными чепцами, поправляли тяжёлые гардины из малинового бархата и расставляли по консолям китайский фарфор. Из кухонного флигеля, соединённого с главным корпусом длинным переходом, тянуло пряным ароматом жареной дичи, имбиря и горячего хлеба. Всё должно было свидетельствовать о возрождении былого великолепия этой резиденции.

Денис Калмыков, облачённый в сшитый наспех и непривычно сидевший на нём мундир лейтенанта флота, стоял в одной из служебных комнат, выходивших окнами в сад. Подкладка, та самая, что с такой заботой перешила Дуняша из старой шинели, чуть натирала ближе к шее, но этот дискомфорт был единственной твёрдой реальностью в море лихорадочного напряжения.

Если прежде Денис Калмыков был тайным агентом, изгоем, тенью в чужих стенах, то теперь он входил в парадные ворота Ораниенбаума как легальное лицо – лейтенант флота Денис Калмыков, прикомандированный для несения почётного караула. И этот мундир, сидевший на нём с некоторой неловкостью, не давал заподозрить в его обладателе ту роль, которую ему отвели. Роль, за которой скрывалась бомба, готовая разорваться в самый неожиданный момент.

Он мысленно повторял речь, как заклинание, глядя, как за окном из серого предрассветного мрака постепенно проступают геометрические линии обрезанных лип и белые плечи мраморных статуй, укутанных в рогожные чехла на зиму.