Книга Верой и Правдой, страница 156 – Александр Ольшанский

Он отдал несколько отрывистых приказов солдатам, те разошлись занять посты по периметру. Сам Артамонов остался в сенях, демонстративно дав семье уединиться.

В горнице пахло хлебом и сушёными травами. В зыбке у печки мирно посапывал Алёша. Обыденность этого нового уюта, выстраданного и хрупкого, ударила в Дениса с неожиданной силой. Он сел на лавку, снял промёрзшую шапку и провёл рукой по лицу.

— Что сказал государь? – без предисловий спросила Дуняша, садясь рядом и положив ему на колени свою тёплую, сильную руку.

Денис рассказал всё, слово в слово, не смягчая и не приукрашивая. О грядущей церемонии, о своей роли публичного обвинителя, о железном условии Петра: победа или смерть. Дуняша слушала, не перебивая, лицо её становилось всё суровее и сосредоточеннее.

— Значит, так, – сказала она, когда он закончил. – Значит, будем готовиться. Ты – речь учить. Я – всё остальное. Только как же Пашка? Без него… – Голос её дрогнул.

— Про Павла я уже спросил у Артамонова, – твёрдо сказал Денис. – Он жив! И капитан пообещал его скоро освободить.

Он вышел в сени. Капитан, прислонившись к косяку, жевал краюху хлеба.

— Капитан, а брат жены моей, Павел Красин… Как скоро его освободят?

Артамонов кивнул, не прекращая жевать.

— Приказ уже отдан. Должны доставить. Сегодня или завтра. Но предупреждаю – вид у него, говорят, не ахти. В застенках Тайной канцелярии ласково не допрашивают. Сам знаешь.

Весть о скором возвращении Пашки была и радостной, и тревожной. Весь следующий день прошёл в напряжённом ожидании. Денис пытался сосредоточиться на будущей речи, выстраивая логическую цепь обвинения, подбирая неопровержимые формулировки. Но мысли путались, возвращаясь к одному: выдержит ли Павел? Не навел ли он на них напраслину под пытками? И смогут ли они после этого доверять друг другу, как прежде?

Под вечер второго дня снова послышался скрип полозьев. Двое солдат внесли в сени окровавленный, завёрнутый в грубый солдатский плащ узел с человеческим телом и бережно уложили его на лавку. Это был Пашка. Но это было мало похоже на того весёлого, неунывающего силача, которого Денис знал. Лицо Павла было страшной маской из синих и багровых вздутий, один глаз заплыл полностью, губы были разбиты в кровь. Пальцы на обеих руках были странно перекошены. Он дышал хрипло и прерывисто.

Дуняша, вскрикнув, бросилась к брату, но её опередила старая солдатка-хозяйка, сразу взявшаяся за дело с суровой практичностью человека, видавшего виды. Она велела принести снегу, чистой тряпицы. Принесла отвар ромашки и зверобоя. Вместе они принялись обтирать и перевязывать изувеченное тело. Пашка стонал, но в сознание не приходил.

Глубокой ночью, когда в доме остались лишь трепетный свет лампадки да посапывание младенца, Павел открыл единственный здоровый глаз. Взгляд его был мутным, неосознанным. Он долго водил им по потолку, потом медленно перевёл на склонившуюся над ним сестру. Слёзы, густые и мутные, покатились из его глаза.

— Дуня… прости… – выдохнул он едва слышно.

— Молчи, братец, молчи, всё хорошо, – шептала она, смачивая его пересохшие губы.

— Нет… не хорошо… – Пашка попытался повернуть голову, ища Дениса. Тот подошёл, сел на край лавки. – Денис… я… я не выдержал… Сказал… про ту квартиру, первую… на Выборгской стороне… Били… Кости ломали… Не смог…