Книга Верой и Правдой, страница 153 – Александр Ольшанский

Дорога в Петербург на этот раз была возвращением. Он вез свою готовность сказать последнее слово в деле, которое начиналось с диковинного браслета в далёком архангельском порту и теперь, казалось, подходило к своей развязке.

Дорога из лесной заимки в Ораниенбаум заняла немногим более часа. Солдат-преображенец, не проронивший за весь путь ни слова, вёл лошадь рысью по укатанному Петергофскому тракту. Денис, сидя на крупе, молча вглядывался в мелькающие заснеженные поля, редкие перелески и покосившиеся деревеньки. В голове стучало одно: царь прочёл. Значит, Орлов выполнил долг. А теперь его, Дениса, вызывают – но куда? Не в Зимний дворец, не в Летний сад, а в Ораниенбаум – загородную резиденцию, подаренную Петром когда-то своему ближайшему сподвижнику, светлейшему князю Меншикову.

Когда впереди, за просекой, показались строгие очертания большого каменного дворца на возвышенности, сердце у Дениса сжалось. Дворец, даже зимой поражавший своими размерами, стоял, обращённый длинным, в две сотни с лишним метров, фасадом к замёрзшему Финскому заливу. От него вниз, к воде, спускался Нижний сад с чёткой регулярной планировкой – теперь лишь угадывавшийся под сугробами. Место было одновременно и величественным, и пустынным. Зимой во дворце жизнь замерла. Идеальное место для встречи, которую никто не должен видеть.

Но солдат повёл его не ко дворцу, а в сторону, к берегу залива, где среди голых деревьев виднелись крыши низких строений и слышался знакомый Денису стук топоров, скрежет пил и густой запах сосновой смолы. Это был Галерный двор – верфь, где строили и ремонтировали небольшие гребные суда. Здесь, среди обыденной рабочей суеты, император чувствовал себя как дома.

Именно здесь, у стапеля, где заложен киль новой шестнадцатибаночной галеры, его и ждали. Рядом с чертёжным столом, заваленным испещрёнными цифрами и пометками листами, стоял сам Пётр. Он был без парика, в простом зелёном кафтане старого покроя, запачканном смолой и стружкой, в теплой накидке и в огромных, грубых башмаках. Его мощная фигура, чуть согнувшись, вникала в объяснения сухощавого голландца-мастера, что-то горячо доказывавшего, водя пальцем по чертежу. Царь слушал, хмуря густые брови, изредка вставляя вопросы на ломаном голландском.

Дениса подвели и оставили в нескольких шагах. Он замер, не смея нарушить это рабочее сосредоточение. Только сейчас, вблизи, он разглядел лицо императора с жёсткими морщинами вокруг рта и глаз. Это было лицо человека, несущего на своих плечах неподъёмную тяжесть целой страны, вечно спешащего, вечно недовольного и вечно стремящегося вперёд.

Пётр кивнул мастеру, что-то коротко бросил, и голландец, кланяясь, отошёл к рабочим. Только тогда царь медленно повернулся. Его знаменитый пронзительный взгляд, живой и невероятно цепкий, упал на Дениса. В этих глазах не было ни гнева, ни одобрения – лишь холодное, оценивающее внимание.

— Ну, калмык, – раздался хрипловатый, привыкший командовать голос. – Дожил. И не сгинул покуда, как крыса. Орлов твои бумаги передал. Я прочёл. И кубок… впечатлил.

Он сделал паузу. Воздух вокруг был наполнен здоровым запахом свежего дерева и смолы – запахом созидания. Это так не вязалось с ядовитой сутью того дела, о котором предстояло говорить.