Книга Катамаран, страница 40 – Александр Ольшанский

Иштван, до сих пор молча сидевший в стороне и мрачно ковырявший вилкой в тарелке, поднял голову. Его лицо было бледным, глаза уставшими. Семейные скандалы, подозрения и общая гнетущая атмосфера достигли в нем точки кипения.

— А у кого их нет? – неожиданно громко и резко бросил он. – Секретов? Может, кто-то везет на катамаране эти самые вполне материальные секреты?

Он сказал это почти машинально, выплеснув наружу ту мысль, что не давала ему покоя с самого утра. Он не думал о последствиях, он просто устал от всего этого театра. Его слова повисли в зловещей тишине.

Бьорн первый пришел в себя. Он медленно повернулся к Иштвану, и его лицо выражало уже не скепсис, а нечто похожее на холодное любопытство ученого, нашедшего новую, многообещающую аномалию.

— Что ты имеешь в виду, Иштван? – спросил он тихо, и его тихий голос был страшнее любого крика.

Иштван опомнился. Его глаза метнулись по сторонам, он увидел испуганные и вопрошающие взгляды.

— Я… я ничего не имею в виду, – пробормотал он, отодвигая тарелку. – Просто… глупая шутка. Устал я.

Но семя было брошено. И на этот раз оно упало не на каменистую почву шуток, а в благодатную почву всеобщего страха и недоверия. Ужин был безнадежно испорчен. Паоло смотрел на свое творение – прекрасную, ароматную пасту, которую никто уже не будет есть. Он хотел накормить их ужином, который напомнил бы им о доме. Но получилось, что он подал им их собственный страх, под соусом из неприязни и с гарниром из недоверия.

Один за другим, молча, все поднимались и уходили с палубы, оставляя на столе нетронутый десерт и тяжелое, гнетущее молчание, которое было красноречивее любых обвинений. Трещина в корпусе их дружбы превратилась в зияющую пропасть. И на её дне уже явственно виднелось нечто новое, страшное и неведомое – тень большого преступления, в котором каждый из них мог оказаться осознанными или невольным соучастником.

Сумерки в океане были наполнены гулом двигателя, шепотом воды вдоль бортов и оглушительным грохотом мыслей в голове Иштвана. Он стоял на корме, опираясь локтями о леер, и смотрел на фосфоресцирующий кильватерный след. Белая пена за кормой казалась единственной реальной вещью в этом безбрежном черном пространстве. Все остальное – прошлое, будущее, долг – расплывалось в тревожных, неясных очертаниях.

Он достал телефон. На экране, несмотря на слабый спутниковый сигнал, загрузилась фотография. Бригитта. И маленький Матьяш, их сын, которому исполнилось всего четыре месяца, когда Иштван уехал в эту безумную экспедицию. На снимке Бригитта улыбалась, но в её глазах – усталость, а в уголках губ залегли тонкие морщинки беспокойства, которых не было раньше.

Иштван провел пальцем по экрану, перелистнул. Еще одно фото – они в Будапеште, на мосту Сеченьи. Только поженились. Бригитта, закинув голову, смеется, обняв его за шею, а он смотрит на нее с таким обожанием, что сейчас ему становится стыдно за свою нынешнюю растерянность. Дунай тогда был синим и праздничным, а огни Буды и Пешта – обещанием бесконечного счастья.

Они тогда встретились на этом мосту. Их первое свидание. Она – веселая, импульсивная девушка из Пешта, студентка-искусствовед. Он – застенчивый, увлеченный своими чертежами парень из Буды, будущий инженер-судостроитель. Она учила его видеть красоту в изгибах линий, а он возражал ей. Мол, эта красота должна быть еще и прочной.