Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 33 – Екатерина Мордвинцева

Всё стихло.

Я лежала, глядя в темноту, и думала о том, что завтра мне снова готовить ему завтрак, снова вытирать пыль, снова смотреть в его серые глаза и чувствовать этот проклятый запах — дым, кожа, мороз.

И засыпая, я поймала себя на мысли, что жду утра с каким-то странным, запретным нетерпением.

Я не хотела его видеть.

Я хотела его видеть.

Я не знала, чего хотела.

Но знала, что это начало конца.

Утро шестого дня началось с того, что Марина подала мне чёрное платье — не униформу, а другое, более строгое, с длинным рукавом и глухим воротом. И туфли на низком каблуке.

— Сегодня будет гость, — сказала она. — Вы будете прислуживать за столом. Волосы уберите в пучок, никакой косметики. Не смотреть гостю в глаза. Не говорить, если не спросят. Запомнили?

— Запомнила, — ответила я, хотя внутри всё сжалось.

Я взяла платье в руки — ткань оказалась плотной, матовой, без единой складочки. Не чёрный хлопок униформы, а почти траурный шёлк. Марина не объяснила, откуда у неё платье моего размера, но я уже перестала удивляться предусмотрительности обитателей этого дома. Они знали всё заранее. Даже то, что я похудею от нервов за несколько дней — платье сидело идеально, будто шито на меня.

Я оделась, заколола волосы в тугой пучок («чтобы ни один волос не упал в еду», — наставительно произнесла Марина), и спустилась на кухню. Завтрак мы с Мариной съели молча — она была ещё более сдержанной, чем обычно, а я не могла проглотить ни куска. Овсянка застревала в горле.

— Выпейте чай, — сказала Марина, заметив мой вид. — Мелисса успокаивает.

Я выпила. Горячий, сладкий, с мёдом. Но внутри всё равно колотилась тревога: кто этот гость? Почему Влад заранее предупредил о «праздничном ужине»? И почему Марина выдала такую строгую форму — не для уборки, а для прислуживания?

Ответ пришёл в полдень.

Я стояла у окна кухни, мыла зелень для салата — петрушку, кинзу, базилик — и машинально следила за двором. За воротами послышался низкий, утробный рёв мотора. Не такой, как у «Майбаха» Влада — этот был грубее, тяжелее, как рык старого льва. Чёрный внедорожник — не просто джип, а бронированный монстр на огромных колёсах — въехал на территорию и замер у заднего крыльца.

Дверь открылась, и из машины вывалился (по-другому не скажешь) мужчина.

Массивный. Не толстый — тяжёлый, как глыба. Ширина плеч под чёрной рубашкой внушала уважение пополам со страхом. Бритая голова блестела на солнце, на затылке — глубокая складка, будто кто-то рубанул топором. Короткая бычья шея, низкий лоб, маленькие, глубоко посаженные глаза. Тёмные, злые, ничего не выражающие, кроме глухой уверенности в своей силе.

Его лицо было пересечено шрамами — не хирургическими, а какими-то хаотичными, как будто он в детстве упал в битое стекло. Или кто-то помог ему упасть.

На правой руке, на безымянном пальце, блестел перстень. Золотой, тяжёлый, с большим чёрным камнем. Не бриллиант — что-то тёмное и зловещее. Обсидиан, как потом сказала Марина («не вашего ума дела, откуда я знаю»). Камень был вправлен в массивную оправу с какими-то символами — черепами, или крестами, или просто царапинами.

Клим. Я сразу поняла, что это Клим — партнёр Влада, о котором я раньше лишь слышала из обрывков ночных разговоров.

Он шагнул к дому, и его походка была тяжёлой, перекатистой, как у медведя. Глеб, охранник, стоявший у парадного входа, даже не пошевелился — только кивнул, здороваясь. Значит, свой. Очень свой.