Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 8 – Екатерина Мордвинцева

Это был «Mercedes». Не просто «Mercedes» — «Maybach». Я узнала решётку радиатора, похожую на дворец из хрома, и эмблему, которая сверкнула даже в этом сером месиве.

Моё сердце, только начавшее успокаиваться, снова ухнуло вниз.

Я вышла из машины. Ноги дрожали, дождь мгновенно промочил футболку до нитки, но я не чувствовала холода — только жар, поднимающийся откуда-то из груди.

Сначала я посмотрела на Фрица.

Крыло — левое переднее — было помято. Не просто помято, а сложено гармошкой. Фара разбита вдребезги, осколки валяются на асфальте, смешиваясь с лужами. Бампер треснул, и из-под него что-то капало — то ли омывайка, то ли антифриз, не важно.

— Бедный мой, — прошептала я, и в горле защипало.

Потом я посмотрела на «Mercedes».

И пожалела, что не умерла.

У «Майбаха» была разбита левая фара. Не вся, но стекло треснуло, и внутри что-то мерцало — наверное, дорогущая ксеноновая лампа. По передней двери шла глубокая царапина — от ручки до самого низа, белая на чёрном, как шрам. И заднее крыло — там, куда пришёлся основной удар, — было вмято. Не сильно, но отчётливо, с заломами металла.

И я, конечно, не эксперт по ремонту элитных иномарок, но даже моих скудных знаний хватило, чтобы понять: это тысячи. Десятки тысяч. Может быть, сотни.

Я стояла под дождём, тряслась и смотрела на этот «Мерседес», как кролик на удава.

Из «Майбаха» никто не выходил.

Тонированные стёкла скрывали водителя. Мотор работал — ровно, бесшумно, как у хороших дорогих машин. Дворники на лобовом стекле двигались ритмично, сметая воду.

— Господи, — выдохнула я. — Господи, что же я наделала.

Я сделала шаг к «Мерседесу». Потом второй. Ноги скользили по мокрому асфальту, кеды промокли насквозь, и каждый шаг отдавался хлюпаньем.

Я подошла к водительской двери и постучала.

Косточки пальцев встретились с холодным, мокрым стеклом. Звук получился жалким — «тук-тук», как у мышки.

Никакой реакции.

Я постучала сильнее.

— Простите! — крикнула я, перекрывая шум дождя. — Простите, пожалуйста! Я…

Дверь открылась.

Не резко, не хлопком — плавно, как у космического корабля в фильмах про будущее. Сначала показался ботинок — чёрный, кожаный, идеально начищенный, хотя кругом лужи. Потом — нога в тёмных брюках. Потом — весь он.

Мужчина.

Высокий — выше меня на голову, даже когда я стояла в кедах, а он в этих своих ботинках на тонкой подошве. Широкие плечи, прямая спина, и весь он — чёрный, будто вырезанный из ночи: тёмное пальто (шерсть, дорогая, с чёткой линией плеча), тёмный свитер под ним, тёмные волосы — короткий ёршик, без намёка на хаос.

Но самое страшное — глаза.

Серые.

Не те серые, которые кажутся голубыми в солнечном свете. Не тёплые, как пепел. А холодные, как лёд на зимней реке, тяжёлые, как свинец. У него были глаза снайпера — спокойные, просчитывающие, не мигающие.

И тонкие губы, сложенные в линию, которая не обещала ничего хорошего.

Ему было лет двадцать восемь — тридцать. Молодой, но с такой усталостью вокруг глаз, которая бывает у людей, видевших слишком много дерьма.

Он стоял под дождём и не замечал дождя. Капли падали на его пальто, скатывались, не задерживаясь. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было ровно ноль эмоций. Ни злости, ни удивления, ни даже любопытства.

Только оценка.

Я почувствовала себя мухой на стекле — крошечной, ничтожной, легко стираемой.