Книга Цена дыхания, страница 13 – Людмила Вовченко

Амелия села прямо на пол рядом с колыбелью, держа ребёнка на руках. Ноги вдруг стали ватными. В глазах потемнело, но она удержалась.

— Если кто-нибудь сейчас скажет «чудо», — произнесла она хрипло, — я укушу.

Никто не сказал.

Очень разумные женщины.

Она прижала Томми к себе, чувствуя его слабое тепло, его неровное дыхание, крошечную борьбу под ладонью.

— Вот и договорились, — прошептала она. — Ты дышишь. Я разбираюсь, кто тут всё испортил. Каждый занимается своим делом.

Ближе к ночи дом наконец затих.

Не стал спокойным — до спокойствия ему было далеко. Но вместо прежнего липкого хаоса появилась усталая, вымотанная, почти больничная тишина после тяжёлой смены. Дети спали. Не все крепко, не все хорошо, но спали в сухом. Окна закрыли, оставив щели для воздуха. У каминов грелись завернутые кирпичи. Пелёнки висели во дворе и в прачечной, пар поднимался от тазов, а служанки ходили так, будто пережили маленькую войну и пока не решили, кто победил.

Амелия обошла комнаты ещё раз.

Томми спал под присмотром Мэри, которой было велено каждые пятнадцать минут смотреть на дыхание и, если что-то не так, бежать хоть босиком, хоть с воплями, хоть через стену.

— Через стену не получится, мэм, — тихо сказала Мэри.

— Значит, плохо стараешься.

И впервые Мэри улыбнулась.

Маленькой, испуганной, но настоящей улыбкой.

Амелия заметила и ничего не сказала. Пугать людей похвалой после такого дня было жестоко.

Когда она наконец вернулась в свою комнату, ноги почти не держали.

Платье казалось железным. Корсет — местью патриархата всем внутренним органам. Волосы пахли дымом, молоком и больным ребёнком. Руки дрожали — вот теперь можно. Теперь дети спали.

Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла бы на пол, если бы не гордость.

Гордость сказала: «До кровати дойдёшь».

Здравый смысл добавил: «Если упадёшь — никто красиво не поднимет. Здесь даже полы только сегодня мыть начали».

Амелия дошла.

Села на край кровати.

Комната была та же, что утром, но уже другая. В открытый на щель фрамужный проём тянуло холодным воздухом. Свеча на столике горела неровно. В зеркале отражалась молодая женщина с растрёпанными волосами, усталым лицом и глазами человека, который ещё утром умер в родильном блоке двадцать первого века, а к вечеру устроил санитарную революцию в викторианском доме для младенцев.

Амелия посмотрела на отражение.

— Ну здравствуй ещё раз, — сказала она. — Надеюсь, у тебя хотя бы нет долгов. Хотя кого я обманываю? С таким домом, такими взглядами слуг и таким шкафчиком с лекарствами у тебя, дорогая, не жизнь, а бухгалтерский кошмар с уголовным оттенком.

Она сняла туфли. Потом, после короткой борьбы, часть верхней одежды. С корсетом пришлось повозиться. В какой-то момент Амелия почти прошипела:

— Мужчины придумали это не для красоты. Это чтобы женщина не могла быстро догнать и ударить.

Когда она наконец освободилась, вдохнула так глубоко, что едва не рассмеялась.

Дыхание.

Опять оно.

Всё сегодня упиралось в дыхание.

Чужой первый вдох. Её последний вдох в прежней жизни. Томми, которого она вытащила на тонкой нитке. Этот дом, который сам будто не дышал годами.

Она легла на кровать, не раздеваясь полностью, потому что сил не осталось даже на приличия. Одеяло было тяжёлым, грубым, но теперь почти приятным.