Книга Флорентийская блудница, страница 78 – Лана Ланитова

— Ну, что ты! Она носилась со своим целомудрием, словно с писаной торбой. Проще было бы соблазнить самую скромную монашку из Бенедиктинского монастыря, чем эту торговку луком. А как часто она дразнила меня. Жестоко и безумно. Она отчего-то вовсе не стеснялась, раздеваться предо мною донага. Обнажившись, она вышагивала по саду. Мне пришлось даже отсылать на время слуг, дабы не смущать их столь смелым поведением моей новой натурщицы.

Конечно, я был безумно рад тому, что так легко был допущен во святая святых – к лицезрению ее самого совершенного в мире тела. Об этом мог только мечтать каждый мужчина. Не говоря уже о том, что мне, как художнику и скульптору, была дорога такая свобода духа моей новой пассии. Втайне я благословлял Господа за столь щедрый дар, предоставляемый моим глазам. Но делал вид, что меня смущает ее, столь фривольное поведение. Я всё время боялся, что кто-нибудь из моих внезапных гостей или соседей увидит ее нагую, бегающую по саду. И потому вслух я часто пенял ей на такое безрассудство. Она же недоуменно пожимала плечами, объясняя, что обнаженное тело так же естественно, как сама природа. И что Господь нас создал от рождения нагими, без одежды, и что человек сам себя облек в ненужные тряпичные покровы. Она была логична в своих рассуждениях. Чем же я мог ей возражать? Однажды я спросил её:

— Если ты считаешь всю одежду столь ненужным рудиментом, то зачем же я покупал тебе столько нарядов?

В ответ она лишь пожимала прекрасными плечами. Но главное заключалось даже не в этом. Ты помнишь, как я рассказывал тебе о том, что внутри своего заветного каррарского камня я увидел её образ, и что сам камень светился по ночам?

— Да, я помню об этом, – кивнул Марио.

— Так вот, камень сей стал светиться ночами пуще прежнего. Мне надо было брать себя в руки и ваять скульптуру. Я умолял Лучиану, посидеть хоть немного на месте. Мне нужно было, хотя бы сделать наброски на бумаге. Но все мои просьбы оказывались тщетны. Она была подвижна, словно серебряная скифская ртуть. Ей вечно хотелось бегать, скакать и танцевать. И сколько я не объяснял ей, что мне эта работа очень важна, ей были безразличны мои резоны и доводы.

— Какое жестокосердие!

— Об этом еще впереди… Сперва она какое-то время жила на моей вилле, лишь изредка отлучаясь в родительский дом. Забыл сказать – я побывал в её семье и объяснился с отцом. Он вовсе не возражал, относительно того, что Лучиана будет мне позировать. У них в семье есть еще дети. Он лишь намекнул мне, что ее отсутствие на рынке ему вовсе не выгодно. Я просто предложил ему денег, и он легко их принял, отпустив свою шалую дочь на все четыре стороны.

— Но, что за нравы?

— Я тоже часто думал об этом. И мне пришло в голову лишь то, что может, её отец надеялся, что я настолько очаруюсь его дочуркой, что пожелаю на ней жениться.

— Может и так. А может, она и ему доставляла множество хлопот.

— Вполне резонно. Итак, какое-то время она жила в моем доме. О, для меня это были самые благословенные дни. Притом, что мы так и не были с ней близки, я испытывал ни с чем несравнимое сладострастие лишь от того, что мог в ранний утренний час, тайно лицезреть ее совершенное и такое пленительное тело. Стараясь не выдать себя шумом шагов, с самого рассвета я стоял в плотных портьерах её спальни и часами разглядывал ее розоватые ото сна прелести. Ее волнистые волосы походили на скифское золотое руно. Разметавшись по подушке, они казались очень густыми и удивительно прекрасными. А как прекрасен был ее лик! О Марио, даже если после смерти меня спросят о том, что же ты видел в этой жизни самого прекрасного? То я отвечу: это лик моей Лучианы в лучах утренней зари. И даже тосканские красоты – луга, поля цветов и рощи на восходе не сравнятся с красотой этой юной женщины.