Книга Крушение Турмфальке, страница 174 – Сергей Трифонов

Баур чувствовал себя гораздо лучше. Ночью фантомные боли изматывали, но температура упала ниже 37° и держалась в норме третьи сутки. Утром, во время перевязки, хирург, осмотрев культю, заметил с удовлетворением:

— Неплохо, Баур, неплохо. Гноя практически нет. Если так дело пойдёт, через месяц можно будет подниматься и понемногу двигаться с костылями.

— Скажите, доктор, а когда можно будет думать о протезе?

— О протезе, Баур, можете думать когда угодно и сколько вам угодно. Но ранее, чем через полгода он вам не светит. Дай бог, к тому времени культя станет заживать, а протез для неё – страшная вещь, он очень быстро сведёт на нет все результаты лечения. Потерпите, – хирург закончил с ехидцей, – вам, полагаю, спешить некуда.

Было около девяти утра. Миш прибирал палату и трещал безумолку:

— С сегодняшнего дня, господин группенфюрер, русские усилили нормы питания в госпитале, мне об этом одна русская повариха сказала, когда я для вас завтрак получал. Вашим генералам, говорит, и офицерам теперь полагается не консервированное тушёное мясо на первое и второе, а свежее. И не два яйца в неделю, а четыре. А ещё будете теперь получать шпик солёный, рыбу морскую отварную, кофе натуральный раз в день. И две пачки сигарет или папирос на неделю. Так жить вполне можно, правда, господин группенфюрер?

Баур, слушая трёп денщика, впервые за последние дни обратил внимание на то, что одет тот был в чистую армейскую офицерскую форму. Да и выглядел Миш не изнурённым узником советского лагеря для военнопленных. Он раздобрел, его гладковыбритое лицо лоснилось от сытости, свежая стрижка – всё это вдруг стало Бауру противным.

— Миш, а у вас тоже изменились нормы питания и вещевого довольствия, как я погляжу?

Миш, протиравший влажной тряпкой подоконник, так и замер, будто придавленный словами Баура. Ссутулившаяся спина выдавала страх, словно Миша схватили за руку, как паршивого воришку, и сейчас объявят форму наказания. Он, наконец, овладел собой и, не поворачиваясь, ответил:

— Это вы об офицерской форме, господин группенфюрер? Так мне её на складе русский старшина выдал, сказав, что, мол, стыдно генеральскому денщику в обносках ходить. Он и сапоги офицерские мне выдал, да только куда мне они? Я ведь при вас, господин группенфюрер, круглосуточно в госпитале, а здесь, сами знаете, только в этих тапках разрешено.

— Миш, – не унимался Баур, – а ведь форма на вас явно с умершего офицера, и сапоги, видимо, тоже? Совесть не мучает?

Миш вновь напрягся. Вроде и сказано это было тихо и спокойно, но он спиной каждой клеточкой своего тела ощущал едкий сарказм и неприязнь Баура. Миш страшно боялся разоблачения. Он неплохо изучил нрав этого маленького безногого генерала. Баур оказался крепким орешком с огромной силой воли и глубокой убеждённостью в своей правоте. Его отличали осторожность, обострённая интуиция, подозрительность. Он, наконец, повернулся к Бауру лицом.

— Нет, господин группенфюрер, не мучает. Тому офицеру эта форма уже явно ни к чему. В аду её все равно черти сопрут, а в раю, как я понимаю, в моде совсем иные одежды.

Выручили Миша вошедшие в палату майор Тюшкин и переводчик-лейтенант. Майор показал глазами денщику на дверь, и Миш с радостью исчез.

— Вижу, генерал, вам лучше, – майор как всегда расположился на соседней кровати, приставив к себе табурет вместо письменного стола и разложив на нём листы форменной бумаги. Переводчик разместился у подоконника.