Книга Крушение Турмфальке, страница 175 – Сергей Трифонов

Слух Баура приятно резануло слово «генерал». Ранее русские так не обращались к нему. Либо «военнопленный», либо просто «Баур». «Что-то изменилось? – подумал он. – Или это новый трюк русской тайной полиции, рассчитанный на усыпление моей бдительности? Поживём – увидим».

— Спасибо, господин майор, мне, действительно, немного лучше.

— Вот и чудесненько. Ну, что, начнём наш допросик, генерал? – майор уселся поудобнее. – Ранее вы утверждали, что накануне смерти Гитлер виделся с вами дважды, вызвав вас и вашего заместителя Бетца к себе в кабинет, где вручил вам портрет короля Пруссии Карла Великого. А затем вы оказались в числе узкого круга лиц, приглашённых на бракосочетание Гитлера и Евы Браун. Всё так, генерал, вы подтверждаете свои показания?

— Да, господин майор, подтверждаю. Только всё было в обратной последовательности: вначале свадьба, а за ней моя последняя встреча с фюрером у него в кабинете в фюрербункере. Именно такие показания я давал ранее.

— Хорошо, – продолжал Тюшкин без смущения. – И вы абсолютно уверены в том, что и на свадьбе, и в своём кабинете было одно лицо – Гитлер? Не спешите, генерал, вспомните и хорошенько подумайте.

Баур ответил без заминки и сомнений:

— Абсолютно, господин майор. Я уже неоднократно давал об этом показания. Это было одно лицо, одна фигура, одна душа. Это был Адольф Гитлер собственной персоной.

— А вот ваши хорошие знакомые штурмбаннфюреры СС Гюнше и Линге сомневаются в этом. Почитайте их показания, – Тюшкин протянул Бауру два листа копии протокола допроса и камер-лакея Линге на немецком языке.

Баур с волнением читал ровные строчки протокола, выполненные умелой рукой и без одной ошибки:

«Следователь: Военнопленный Линге, вы уверены в том, что ночью двадцать девятого апреля нынешнего года на бракосочетании с некой Евой Браун, и в час ночи тридцатого апреля, за два с половиной часа до гибели, в беседе с вами было одно и то же лицо – Гитлер?

Военнопленный Линге: Мне так думалось. Но полностью уверенным быть не могу, так как ночью тридцатого апреля со мной говорил, как мне показалось, не фюрер, а согбенный старик с трясущимися руками, глаза которого были глазами безумца».

Показания Гюнше были однотипными. Баур понимал, каким способом следователи достигали этой гладкой однотипности. «Интересно, – думал он, – будут ли русские бить меня, инвалида? Если будут, то когда, уже скоро, или дадут оправиться после операции?» Он вернул листки Тюшкину.

— Мне нечего добавить к сказанному мною. Линге и Гюнше плохо знали фюрера. Я же его знал больше двадцати лет. Это был фюрер.

Майор Тюшкин с постной миной встал с кровати, заложив руки за спину и опустив голову, стал медленно мерить шагами палату.

— Группенфюрер Раттенхубер тоже не уверен в аутентичности лиц.

— Ничего не могу сказать за или против слов Раттенхубера. Видимо, у него свой взгляд на истину.

— Баур, я не понимаю вас. Мне иногда кажется, вы просто издеваетесь над нами. Все допрошенные, имевшие контакты с Гитлером 29–30 апреля, сомневаются, один Баур не сомневается, – майор вытер платком вспотевшие лоб и шею, но мундир расстёгивать не стал. – Мы, конечно, уважаем твёрдость ваших убеждений, но всё-таки нужно понимать, вы – участник исторических событий, и на вас лежит особая ответственность за их последствия. Надо же быть хоть чуть-чуть политиком, а не заскорузлым солдафоном!