Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 100 – Сергей Трифонов

— Молодец, участковый. – Матвеич взял автомат, проверил наличие в магазине патронов. – Хорошо пулемётчиков успокоил, только вот патронов-то последний магазин остался. Ну, ничего, немцы пока не полезут. Пошли поужинаем.

— Матвеич, ты ранен? – тревожно спросил Иванов. – Как же так, друг мой любезный?

— Ничего, видать, просто царапнуло.

Они вернулись к бане, у которой нервно метался Глазьев.

— Ну, как там? – спрашивал он то одного, то другого. – Как вы? А немцы что? А чего пулемёты замолчали? А миномёты?

Пока Глазьев вскрывал ножом добытые в доме художника банки с немецкой ветчиной и резал хлеб, Иванов стянул с Матвеича гимнастёрку, промыл рану, заклеил её взятым в ранце у немца бактерицидным пластырем, крепко перебинтовал, кратко рассказал итоги боя. Рана оказалась сквозной, пустяковой: пуля чуть зацепила мякоть, прошла в миллиметрах от ребра и вышла наружу. Иванов поудобнее усадил Матвеича, накрыл его шинелью.

Поужинали, покурили. Прислушались. За рекой натужно гудели моторы, что-то гулко ухало, скрежетало, слышались громкие команды. Вдруг противоположный берег озарился ярким светом, отчего здесь, у бани, на околице села, надвигавшиеся сумерки резко сгустились, казалось, округу накрыла ночная темнота.

— Прожектора врубили, – пояснил Матвеич, – значит, будут ночью переправу наводить. Это уже хуже.

Мощный луч одного из прожекторов обшаривал противоположный берег, прощупывал ближайшие избы, прошёлся по бане. Все инстинктивно нагнули головы, прикрыли руками.

— Уходить надо, – тихо сказал Иванов, – нам троим не выстоять.

Матвеич, подумав, спросил:

— А что с пленными делать? На себе их тащить?

Все замолчали. Тащить двух здоровенных раненых, когда свои двое ранены… Да и куда тащить? Где наши?

Высоко над их головами что-то пронеслось с мощным урчанием, с адской силой разорвало плотные слои сырого вечернего воздуха, и за рекой один за другим поднялись высокие столбы дыма, а в них вперемежку с пластами земли летели вверх и в стороны обрубки брёвен, досок, металлические конструкции… Чуть с запозданием оттуда, с другого берега, раздался грохот разорвавшихся снарядов.

— Наши! – вскрикнул Матвеич. – Гаубицы бьют, дивизионная артиллерия!

Все трое вскочили на ноги, обернулись на восток, откуда с холодящим душу скрипом неслись крупнокалиберные снаряды. Артналёт длился недолго, минут десять, затем по немцам ударили батальонные миномёты, кладя мины у самого уреза воды, некоторые с шипением падали в воду, поднимая столбы грязно-зелёной тины. Погасли прожекторы, оба берега обняли сгущавшиеся сумерки.

Матвеич приказал:

— Глазьев, давай в село! Бьют 82 миллиметровые миномёты, значит, наши недалече. Мы с Петровичем здесь тебя будем ждать.

Ждать пришлось долго. Послышался топот копыт, радостное ржанье, из-за бани выскочил Ваня Кутяйкин на неосёдланной Милке. Он лихо спрыгнул, бросился к Матвеичу, обхватил его своими здоровенными руками, стал целовать колючее, небритое лицо.

— Отпусти ты, медведище, – застонал Матвеич, а у самого из глаз брызнули радостные слёзы, – бок у меня малость прострелен.

— Матвеич! – Иван с нежностью обнимал старшего сержанта. – Матвеич, дорогой, жив! Жив, мой хороший! Здравия желаю, товарищ Иванов! И вас очень рад видеть.

Матвеича стало знобить, он надел шинель, скрутил здоровенную козью ножку, закурил. Иванов налил полную кружку принесённого Глазьевым самогона, сунул в руку Матвеича.