Книга Лекарка для Викинга, страница 122 – Маргарита Фуаро

— Не всё. Но знала, что с Рагнхильд было не так.

Тора села.

Очень медленно.

— Я знала, что её смерть пахла неправильно.

— И молчала.

— Да.

Третье честное “да” за день.

Я устала от честности. От неё почему-то болело сильнее, чем от лжи.

— Почему?

— Потому что я дала ей отвар. Слабый. От боли. Такой давали многим женщинам. А потом ей стало хуже. Если бы я сказала, что запах изменился, люди спросили бы: почему ты не остановила? Почему не поняла? Почему дала первую чашу? Я боялась, что её смерть повесят на мои руки.

Я смотрела на неё.

Внутри поднималась злость.

Но рядом лежал Арни. В доме дышали дети. Завтра мне нужна была Тора живая, говорящая и не разбитая собственной виной.

— А Лив? — спросила я.

Тора закрыла глаза.

— Лив пришла ко мне. Спросила про горький корень. Про красную ткань. Я велела ей молчать, пока не будет доказательств. Она не послушала.

— И её повели к воде.

— Да.

— Вы понимаете, что это не делает вас невиновной?

Она открыла глаза.

В них не было оправдания.

— Понимаю.

Я отвернулась.

Потому что если бы смотрела дальше, сказала бы что-то такое, после чего завтра мы обе проиграли бы тинг.

— Тогда завтра скажете правду.

— Если Хравн спросит.

— Нет, Тора. Если не спросит — тоже.

Она долго молчала.

Потом кивнула.

— Хорошо.

Это слово прозвучало так тихо, что его легко было бы не услышать.

Но я услышала.

К вечеру дом готовился к тингу.

Не как к празднику.

Как к похоронам, где покойник ещё не выбран окончательно.

Мужчины точили слова и ножи. Женщины шептались у очага. Хальвдана держали подальше от меня, но я видела его один раз: он стоял у прохода, бледный, серьёзный, с пустым поясом без деревянного ножа.

Я коснулась рукояти у себя под плащом.

Он заметил.

И чуть кивнул.

Очень маленький кивок.

Я едва не расплакалась.

Ингрид подошла ко мне перед самым закатом.

Я сидела у окна, если эту дырку с натянутой кожей можно было назвать окном, и проверяла повязки, которые могла взять с собой. Зачем на тинг повязки? Не знаю. Наверное, профессиональная деформация. На публичный суд как на вызов: вода, ткань, руки свободны.

— Ты будешь говорить? — спросила Ингрид.

— Если дадут.

— Дадут. Иначе Эйрик потеряет лицо.

— Приятно знать, что мой голос теперь часть его лица.

Она села напротив.

Без разрешения. Как женщина, привыкшая к своему месту даже там, где оно ещё не закреплено.

— Мой отец считает, что завтра тебя нужно изгнать.

— Не утопить? Прогресс.

— Изгнание зимой часто то же самое. Просто чище для рук.

— Передайте ему, что я ценю вежливость.

Ингрид не улыбнулась.

— Я не передаю колкости от женщин, которые могут умереть.

— Очень разборчиво.

Она посмотрела на мои повязки.

— Ты боишься?

Я хотела соврать.

Потом устала.

— Да.

— Хорошо.

Я подняла глаза.

— Простите?

— Если бы не боялась, сказала бы глупость. Страх иногда держит язык ближе к разуму.

— Вы все сегодня решили учить меня говорить?

— Потому что завтра тебя будут пытаться заставить говорить так, чтобы ты сама себе вырыла яму.

Она наклонилась ближе.

— Не оправдывайся за то, что спасала. Не проси прощения за живых. За мёртвых — можно. За живых — нельзя.

Эти слова попали куда-то очень глубоко.

Кнут.

Мальчик Олава.

Все, кого я не спасла.

Все, кого спасла и почему-то всё равно чувствовала себя виноватой.

— Почему вы мне это говорите? — спросила я.