Книга Помолвка с препятствиями, страница 114 – Кати Владмар

— А теперь смотрите, что делает граф. Он не подает в суд – он извещает, что намерен подать. Он не оспаривает брак – он объявляет, что оспорит. Это не ультиматум, Жанетт, а пугало в поле. Он тянет время и берет нас на испуг, надеясь, что мы дрогнем и побежим договариваться, а он выторгует себе еще немного отступных. Блеф, но опасный, потому что мы не знаем в точности, что написано в бумагах вашей матери. И он рассчитывает на то, что не узнаем.

— Значит, нужно узнать.

Он кивнул.

— Брачные контракты такого уровня регистрируются. Оригиналы хранятся в архивах Канцелярского суда. Нам нужно вернуться в Лондон.

* * *

Простых смертных к архивным хранилищам Канцелярского суда не подпускали, но у нас был Ричард.

Маркиз Данбар, вырядившийся по такому случаю с особой столичной тщательностью, провел нас сквозь строй клерков, как ледокол сквозь весенний лед. Он ронял имена, титулы и небрежные упоминания о «деле, в котором заинтересованы уважаемые люди», расписался в трех журналах, очаровал старшего архивариуса и добыл нам пропуск в хранилища, а сам остался в приемной – «отвлекать церберов и пить их отвратительный чай, я жертвую собой, цените».

Залы уходили вглубь здания одной бесконечной анфиладой. Пахло вековой пылью и мышами.

— Регистрационные книги по графствам, – Генри уверенно свернул в нужный проход, скользя взглядом по корешкам. – Год бракосочетания ваших родителей?

Я назвала. И следующие несколько часов открывала для себя нового Генри Рокуэлла.

В этом царстве крючкотворства он чувствовал себя как рыба в воде. Fee tail, remainder, jointure, trustees of the settlement – для меня звучали, как заклинания на мертвом языке. Генри пролистывал эти страницы, как расписание дилижансов.

— Чему вы удивляетесь? – хмыкнул он, поймав мой взгляд поверх стопки томов. – Меня с шести лет мучили латинскими глаголами и прецедентным правом. Наконец хоть какая-то польза от моего образования... Так. Не тот год. Дайте следующий том.

Мы работали слаженно, как на конюшне: я таскала с полок пыльные фолианты и искала по индексам фамилию, он вгрызался в найденное. Пыль оседала на рукавах, скрипела на зубах. За узкими окнами начало темнеть, клерк дважды приносил свежие свечи и намекал на закрытие – Генри, не поднимая головы, ронял «мы работаем с разрешения господина старшего архивариуса», и клерк испарялся.

К исходу четвертого часа, когда фамилии уже начали расплываться у меня перед глазами, Генри вдруг перестал листать.

— Вот. Сент-Клэр, Бенедикт, граф. Брачный контракт, год совпадает. Невеста... – он поднес лист ближе к лампе, разбирая выцветшие чернила, – Элинор Уитком. Ваша мать?

— Элинор... – Я повторила имя, и чужая память отозвалась: запах лаванды от рукава, шепот над детской макушкой. – Да. Ее так звали.

Документ подняли из хранилища – плотные листы пергамента, прошитые шнуром, с гербовыми печатями и подписями свидетелей. Генри придвинул лампу и повел по строкам, беззвучно шевеля губами. Я следила за его пальцем, как за стрелкой компаса, – и заметила, где он остановился.

— Жанетт. Слушайте.

Он читал вслух:

— «...земли, именуемые владением у Южного тракта, со всеми угодьями, передаются попечителям в неотчуждаемый семейный траст на следующих условиях: супругу, Бенедикту Сент-Клэру, предоставляется право пожизненного получения дохода с означенных земель при жизни супруги...» – палец двинулся ниже, и Генри стал читать быстрее: – «...в случае же кончины супруги означенные земли подлежат передаче и разделению в равных долях между всеми дочерьми, рожденными в означенном браке, по вступлении их в законный брак – им и их законным супругам; попечителям же вменяется в обязанность охранять означенное имущество от любых притязаний, долгов и обязательств третьих лиц, включая долги и обязательства самого Бенедикта Сент-Клэра».