Книга Нестеров. Превращения, страница 184 – Руслан Григорьев

Ольга от души рассмеялась.

— Я тебя понимаю, мам.

Чего уж там она понимает, Люба не стала расспрашивать, захочет, сама скажет. Она посмотрела на иконку Георгия Победоносца, которую хозяин дома устроил над кухонной дверью, и подумала, что ее Сережа похож на этого святого воина: и лицом, и своей внутренней сутью – всю жизнь воюет за правду, справедливость: то с одними, то с другими.

— Мам, ты чего задумалась?

— Отца нашего вспомнила. Прямо сердцем чувствую, тяжко ему там.

— Ничего, мам, папка справится, лишь бы не выпивал сильно. Как думаешь, сдержится?

— Ты что, золотая моя. Даже мысли такой быть не может. У папы твоего закон: на работе ни грамма. Если только это не вызвано, как он выражается, оперативной необходимостью. – Люба тяжело вздохнула. – Это он здесь с дружками своими расслабляется, да еще как! Сама знаешь, не мне тебе рассказывать.

— Мам! Ты бы ему хоть говорила, что ли. Поаккуратней ему надо. А то, как переберет, три дня потом болеет.

— Да говорила я ему, а толку? Последнюю рюмку ну никак пропустить не может. Она его и губит, проклятущая.

— И как с этим бороться?

— Не знаю! Может, с годами пройдет. Не знаю! – Люба улыбнулась. – Зато потом, как похмелье пройдет, вина его гложет, как собака кость. Он становится такой ласковый, внимательный, предупредительный, заботливый. Хочешь, веревки из него вей, хочешь, котлеты готовь – золотой со всех сторон человек. Они же, мужики, доченька, без изъянов не бывают. Как и мы, женщины.

— Мамуль! Никогда тебя не спрашивала, ни к чему как-то было. Скажи, а за что ты его полюбила и до сих пор так любишь? Мне даже по-хорошему завидно становится.

— Так сразу и не скажешь, доченька моя любимая. – Люба задумалась. – За что? Да за все! Начиная с того, как он женил меня на себе. Сколько у него женщин было, со счету собьешься. Мы, когда собирались у меня компанией, он каждый раз с другой приезжал. Но, когда выбрал меня, цель перед собой поставил – жениться, и все, как отрезало. Больше тебе скажу: он так полюбил меня, что его никто и ничто не могло удержать. Ни друзья, ни родственники. Даже то, что отец мой, дедушка ваш, в тридцатые годы был репрессирован, пусть незаслуженно, за краюшку хлеба, но ведь судили его, как врага народа, десять лет лагерей дали, и судимость эта до сих пор в каких-то там бумагах значится. Мне Сереженька все это рассказывал. Могли ведь тогда и уволить его из органов, а это – вся его жизнь, мечта детства. А он все равно пошел наперекор. Хорошо, разобрались на работе, самый высокий начальник вмешался. – Она счастливо улыбнулась. – А каких невест ему подводили? Все генеральские и полковничьи дочки. Женись, и твоя карьера до пенсии обеспечена. А он нет! Любочку ему подавай – дочь токаря и фрезеровщицы. А ты говоришь, за что?

— Мам, но это же давно было…

— Давно. А может, и не так давно – это как посмотреть. Но только из песни, которая жизнью называется, начала не выкинешь, и забывать этого нельзя, доченька. Из-за нашей с папой любви, после смерти его мамы с ним, а значит, и с нами со всеми, вся его родня перестала общаться – они и сейчас считают, что это мы виноваты в ее смерти. А мы живем, как жили, и дальше будем жить.

Люба встала из-за стола, обошла сидящую на стуле дочь и обняла ее.

— Любимая, ненаглядная наша Оленька! У тебя еще вся жизнь и настоящая любовь впереди. Встретишь ее, любовь, обязательно встретишь. Береги ее! Как я, как твой любимый папка!