Книга Опознание, страница 61 – Алексей Градов

— Туда, — севшим от ледяного ужаса голосом шепчет молодой оперативник. — В самое основание дамбы. В пустой кессон, перед самой ночной заливкой раствора. Тонны песка и некондиционного бетона навсегда похоронят под собой любые улики. Смирнов заживо или мертво замуровал главного архитектора в его же собственном творении.

Гранин медленно, тяжело опираясь на верную стальную монтировку, поднимается с холодных колен. Снаружи, стремительно набирая апокалиптическую мощь, яростно ревет приближающийся рекордный шторм. Ураганный ветер содрогает старую башню до самого фундамента, залив с пушечным грохотом швыряет на дамбу миллионы тонн ледяной воды. Разъяренная стихия готова вот-вот стереть с лица земли коррупционную песчаную постройку беспринципного олигарха Смирнова, а вместе с ней — и добрую половину беззащитного портового города. Угрожающая близость этой неконтролируемой природной силы физически, почти невыносимо давит на плечи следователя.

Внезапно в этом изолированном от всего живого мира царстве мертвого бетона, оглушающего шума волн и воющего балтийского ветра раздается абсолютно чужеродный, пронзительный звук. В глубоком кармане намокшей брезентовой куртки Гранина истерично вибрирует мобильный телефон. Сотовая связь на самом краю пустынной косы работает с огромными перебоями, сигнал едва пробивается сквозь плотную бурю. Майор торопливо достает аппарат, видит на светящемся экране незнакомый городской номер и жестко нажимает кнопку приема.

Сквозь сильный треск статических помех прорывается взволнованный, запыхавшийся голос дежурного врача скорой медицинской помощи:

— Родион Андреевич Гранин? Вы просили немедленно информировать… Это первая городская клиническая больница! Елена Липинская сейчас находится у нас, в реанимации. Острая медикаментозная интоксикация. Жесткая передозировка. Она едва дышит, мы сейчас отчаянно пытаемся завести ей сердце!

На часах под потолком в пустом больничном коридоре неподвижно светились тусклые красные цифры: 04:30 утра. Токсикологическое отделение первой городской клинической больницы встретило Гранина густым, тошнотворным запахом неразбавленного хлорамина, застарелой блевотины и дешевых моющих средств. В этом мрачном царстве пограничных состояний совершенно не существовало понятия времени, здесь царила лишь изматывающая, монотонная борьба за угасающие жизни, отравленные химией и чужим равнодушием. Из полуоткрытых дверей палат доносилось тяжелое, прерывистое дыхание пациентов. Тишину коридора, как электронный метроном, разрезало ровное, бездушное пищание мониторов жизнеобеспечения. Майор медленно шел по тускло освещенному коридору, оставляя на вытертом, залатанном советском линолеуме мокрые, грязные следы.

Он промерз до самых костей, до мозга. Его тяжелая брезентовая куртка насквозь пропиталась ледяным дождем, а на плечах и рукавах уже начали отчетливо проступать белые, кристаллизовавшиеся пятна морской соли после безумного марш-броска по Северной косе. Вода струйками стекала с волос за шиворот, но Гранин даже не замечал дискомфорта. Его била непрекращающаяся мышечная дрожь. К саднящей, невыносимой боли в сломанных ребрах, которая при каждом вдохе вонзала в грудную клетку раскаленные иголки, добавился лихорадочный жар от простуды. Организм, истощенный кровопотерей, жестоким избиением и бессонными сутками, отчаянно сигнализировал о критическом сбое. Следователь глушил эту боль чистым, первобытным адреналином и неистовой силой воли. Он тяжело навалился на белую пластиковую дверь с потертой табличкой «Ординаторская» и ввалился внутрь.