Книга Война после победы, страница 57 – Александр Тамоников

Буторин, ожидая его в условленном месте, успел передумать многое. Стоя в развалинах, стараясь слиться с ними, Виктор невольно ощущал себя частью этой ночи, этих камней. И эту ночь в этом городе он невольно ощущал не просто как груду битого кирпича и бревен. Он ощущал его живым организмом. Ведь здесь жили люди, те, кто пережил штурм, кто лишился всего, но все еще выживал. Они тоже были частью города, частью этого организма. И город, развороченный апрельским штурмом, дышал хрипло и неровно, словно огромный раненый зверь, никак не желавший успокоиться даже спустя два месяца после того, как над цитаделью взвилось красное знамя. Буторин замер в тени полуобвалившейся стены, сливаясь с ней. Он ждал.

Вокруг царила та особая, обманчивая тишина, которая рождается только в руинах. Казалось бы, все кончено: фронт ушел далеко на запад, в тылу у советской военной администрации наводился порядок. А потом еще и Германия капитулировала. Все, конец войне! Но здесь, в лабиринте мертвых кварталов, война не желала умирать окончательно. Она притаилась, затаив дыхание, и каждое мгновение могла оскалиться автоматной очередью или глухим ударом ножа.

Буторин прислушивался. Он умел слушать и ловил малейшие изменения в ночной партитуре. Где-то далеко, за линией железной дороги, хрипло залаяла собака — раз, другой, и умолкла, словно кто-то зажал ей пасть. Ветерок, потянувшийся сюда откуда-то со стороны Прегеля, гонял по пустырям сухие, никому не нужные бумаги, заставляя их шуршать, как потревоженные призраки. А потом тишина обрушилась! Где-то в глубине квартала, куда не дотягивался свет редких фонарей, раздался низкий, протяжный скрежет. Это не было похоже на человеческий шаг — это стенала сама земля, не в силах удержать то, что построил на ней человек. С гулким, утробным стоном осела балка, и следом за ней хлестко, рассыпчато ударила о мостовую лавина кирпичного крошева. Буторин вздрогнул, но не двинулся с места. Пальцы его, лежащие на немецком автомате, лишь чуть заметно сжались. Он всматривался в черный провал разрушенного здания напротив, пытаясь сквозь пелену осевшей пыли разглядеть движение: дом ли, насквозь пробитый снарядом, занавеску ли треплет ветерок, или там перебежками двигается человек?

Сыпалась штукатурка. В полной тишине это звучало громко и заставляло напрягаться — сначала легкий шелест, словно мышь скребет коготками по стеклу, а затем сухая, колкая дробь падения известковых крошек на каменное основание. Казалось, что каждый звук отдается в висках тупой, тревожной пульсацией. Враг мог быть везде. Несмотря на капитуляцию, отдельные группы фанатиков, переодетые в гражданскую одежду, шныряли по подвалам и подземным коммуникациям. Кто-то пытался пробраться на Запад, кто-то решил остаться и сражаться до самой смерти с русскими, оставляя за собой растяжки и засады.

Он взглянул на часы. Светящийся циферблат показывал половину второго. Прошел час с момента назначенной встречи. Затем еще тридцать минут. Стрелка ползла медленно, но неумолимо, и вместе с ней в душе майора росла тяжелая, липкая тревога.

«Что-то случилось», — мелькнула мысль. Буторин представил, как Шелестов, его командир, человек решительный и осторожный одновременно, идет по этим проклятым развалинам. А может, он уже не идет? Может, там, в двух кварталах отсюда, он наткнулся на засаду? И сразу в голове, подло и послушно нарисовалась картина распростертого бездыханного тела, вывернутые карманы, темное пятно, расползающееся по камням. И небритые люди со злыми глазами озираются по сторонам… Нет, думать об этом было нельзя, но мысли, назойливые, как комары, лезли в голову.