Книга Война после победы, страница 79 – Александр Тамоников

То, что состав вдруг сбавил скорость и катился по инерции, первым заметил Буторин. Он открыл окно, высунул голову наружу, посмотрел вперед, назад и тут же снова закрыл окно. Оперативники сразу поняли, что произошло что-то важное и не совсем хорошее. Шелестов вопросительно посмотрел на Виктора. Тот наклонился и шепнул так, чтобы его услышали трое его друзей:

— Вагон отцепили, он скоро остановится.

— Тихо, — сказал Шелестов. — Они буду брать нас, когда вагон остановится совсем или почти остановится. Прыгаем, ребята, на ходу!

— Прыгаем, — согласился Буторин, натягивая на плечи лямки вещевого мешка. — Сейчас скорость меньше тридцати, так что быстро все в тамбур. Миша, ты как?

— Нормально, — отмахнулся Сосновский, машинально погладив раненое плечо. Из-за раны он был единственный, кто не нес вещмешок с документами.

Они прыгали как кошки — по очереди, придерживая лямки мешков на плечах, падая на плечо и перекатываясь по щебню. Первым — Буторин, за ним — Коган, потом Сосновский, и последним прыгнул Шелестов. Ему показалось, что в коридоре было какое-то движение, но он уже катился вниз по насыпи. Вагон проскрежетал тормозами, остановился через полсотни метров и замер на пустых путях, зажатых с двух сторон деревьями…

Вот и лес, всего в двухстах шагах — черный, сырой, пахнущий прелым папоротником и торфяниками. Не дожидаясь, пока кто-то вылезет из темноты с автоматом, оперативники побежали. Не по тропе, а напрямик, через молодые елки, секущие лица, через кочки, в которых хлюпала вода. Буторин рвал локтями паутину и считал про себя: «Сто, двести, триста». Когда за спиной через ветви деревьев уже не было видно железнодорожную насыпь, они сбавили шаг. Шли молча, только хрустел валежник, да где-то в кронах ухал филин.

Около часа группа плутала по бурелому, прижимаясь к земле при каждом подозрительном звуке. Но за ними никто не шел — по крайней мере пока.

Лес кончился внезапно, как ножом отрезало: сразу за опушкой открылась проселочная дорога, укатанная до блеска, и на ней стоял грузовик. Старый «Опель Блиц», бортовой, с тентом, который весь был в дырках. Шофер, молодой мужчина, что-то насвистывал и замшевой тканью наводил блеск на новых кожаных сапогах, ставя то одну ногу, то другую на подножку машины.

— Он кого-то ждет, — шепнул Шелестов, лежа в кустарнике и наблюдая за опушкой и дорогой.

— Нет, остановился по нужде, теперь сапоги чистит, которые в траве испачкал, а по пути у него свидание, — быстро сделал вывод Буторин. — Времени у нас нет. Надо на колеса и уходить подальше отсюда.

Кажется, шофер так и не понял, откуда на него из зарослей выбежали четверо потных, перепачканных в глине мужчин с пистолетами в руках. А когда понял, поднял руки еще до того, как Коган приставил «ТТ» к его виску.

— Тихо! Повези нас на восток, до Гродно, — сказал Шелестов по-немецки и подошел вплотную к шоферу.

Тот не понимал, или делал вид, что не понимает. Тогда Шелестов покачал головой и показал на пистолет у виска мужчины. Шофер не выдержал, торопливо закивал головой и заговорил с сильным акцентом, ломано:

— Я литовец. Не понимаю. Я не солдат. Работай. Везешь картошка. Не стреляй!

Он так старательно коверкал язык, что у Буторина зачесались пальцы. Литовцы в 1945-м, когда война откатилась на запад, обычно прикидывались кем угодно, но не русскими. Слишком многие знали: за помощь русским — расстрел. Но этот был слишком аккуратен, слишком спокоен для человека, которого взяли на дороге в лесной глуши четверо вооруженных людей.