Книга Неверморе, страница 21 – Елена Ядренцева

Фу, до чего же раздражает. Я выпутываюсь из одеяла, включаю свет (пол не качается), оцениваю ущерб. У ночника треснул плафон, но это ладно. Коленки я ушибла, но несильно. И локти тоже. Простыня вон порвалась. Я представляю, что мне скажут женщины на складе («Из окон, что ли, вы на них сигаете?»), сгребаю одеяло и иду в гостиную. Маленький замороженный уродец. Фу, да чтоб его.

И там ведь не было… там же ведь даже не было холодно. В гостиной спит Три Точки Сверху в обнимку с Камышинкой, причем диван они не разложили и уснули сидя. Дышат тихонько, она первая, он за ней, и он даже во сне держит ее, не расцепляя рук, – пальцы замком сцеплены под грудью. У нее волосы чуть темнее, чем я помню, совсем темно-каштановые, наверное к зиме, и на руках все те же кожаные браслеты-веревочки, заплетки-запутки, чтоб случайно не обернуться. Как она в них спит?

Они же не проснулись, когда я упала на пол, и не проснулись, когда я включила свет, но пришли и ютятся на диване, чтобы я не была одна. А если бы сначала предложили заглянуть, я бы так на них шипела…

Я не хочу им мешать и иду на кухню. Тетрадка все еще валяется возле плиты. Проблема в том, что она меня переносит даже не в гору, в горе я и так оказываюсь. Не по-настоящему, конечно! А по ощущениям.

Итак, горы́ я не особенно боюсь, ее я просто пережидаю; но вот то, что было после…

Представьте, что вас много лет сперва отогревали, потом приручали, а потом делали из вас совершенное оружие. Представьте, что из трех опций вы толком замечали только первую и благодарны были до последнего. Представьте, что потом вы чуть не умерли, а потом вам сказали, что все это зря.

Ух. Я отхожу от тетрадки, наливаю себе водички (кран еле-еле открываю, чтобы не будить гостей), иду обратно за стол. Да это посложнее, чем провести по ходам чей-то последний вздох (с закрытыми глазами); сложнее, чем нащупать внутренний огонь и выпустить его в нужный момент, не раньше и не позже; сложнее, наверное, чем все, что я делала, не считая первых дней в универе. Или первых недель даже.

И ведь, по идее, у меня все еще нет допуска к практике, и никакой квартиры мне не полагается. По идее, пока сам в себе не разобрался – никаких тебе рейдов и никаких походов сквозь туман, а то застрянешь; но нас, хоть как-то что-нибудь умеющих, сейчас так мало, а тех, кто пропадает на той стороне, наоборот, так много, что позволяют и учиться одновременно с работой, и заполнять тетрадки когда хочешь. Изживать, так сказать, свой мрачный опыт одновременно с выходами в поле. Я искусала ручку и сама не замечаю. Может, зря М. добился для меня этой отсрочки, может, надо было все это описать еще тогда, когда я только-только выбралась и в ушах звенело. Да ладно бы если сама выбралась! Когда меня только-только вытащили.

Нет, все-таки по порядку: мне было очень мало лет, и я ждала в том домике в лесу сама не зная чего. Может быть, думала, что превращусь в рябиновую ягоду, или изюм, или в птичий скелет, или даже просто в косточку. Иногда выбиралась побродить по окрестностям – садилась на корточки, гладила грибы по склизким шляпкам, ноги неизменно пачкались в грязи и тине; я проводила ладонью по стволам деревьев, повторяла узоры. Слушала лес. Хорошие – как на местном? – точно, ведьмы – вот так примерно и растут, и, может, мама на такое и рассчитывала, но у меня было слишком мало времени и не было даже записей наставницы, или призрака, или снов, или первых снадобий. Я слушала лес и дождь и иногда лизала воду прямо с ладоней. Я так привыкла, что меня не замечают люди, что грибы, и деревья, и мох, и болота меня не замечали тем более. Мокрая щепка постепенно распадается, гниет и впитывается в мох, а я в ту пору занимала места меньше, чем щепка, если говорить именно о силе. О тех запасах, которыми я сама могла воспользоваться.