Книга Неверморе, страница 84 – Елена Ядренцева

Кухня все так же мала; стульев он тоже не купил, и даже табуретки те же самые: крепкие ножки, белые блестящие сиденья. Когда я в первый раз сюда попал, вернее, когда Крачка, ругаясь на чем свет стоит, меня сюда привел, мне показалось: я в волшебном царстве, в сказке; под чайником вспыхивал фиолетовый огонь, а в квадратном, даже на вид тяжелом ящике беззвучно пели женщины в блестках и перьях. Потом, правда, Крачка включил звук, женщины застонали и запели, и выяснилось: это – телевизор, это – канал какой-то музыкальный, я сам не знаю, да на что оно тебе? Нет, нет, сны не транслирует, он – да как бы это сказать? Чужие выдумки, да. Часто – посредственные выдумки. Я покажу тебе потом что-то приличное.

Он часто так обещал – будто бы сквозь зубы, будто устал от всех смертельно; и все-таки – это Крачка привел меня к себе, когда я остался совсем один и узнал то, чего узнать не должен был; это Крачка терпел меня и Камышинку, вернее – с детства присматривал за ней, а потом косвенно – за мной, и так, пока уже я сам не начал присматривать за ними обоими; и это Крачка, в конце-то концов, устроил меня в университет (хотя мы трое в тот момент уже не разговаривали).

— Эй, спишь, что ли? Лови давай.

Крачка швыряет одеяло – шерстяное, рыжее; второе, третье, пятое… Куда мне столько?

— Куда мне? Вить гнездо?

— А матрас помнишь какой? И не надейся, что за эти годы тут хоть что-нибудь, хоть чуточку изменилось к лучшему!

Под «тут» он подразумевает собственное обиталище, оно же – бывшая квартира его бабушки. Тут есть: старый диван, еще более заслуженный матрас для таких неприкаянных, как я; кровать; шаткий кухонный стол; внушительный зеркальный шкаф из темного дерева, покрытый лаком; антресоли. Когда Крачка мне в первый раз про них сказал, я подумал, что так зовутся птицы.

Мне хочется попросить у него жареной картошки. Смотрю на Миру – ей достался диван, даже разложенный, она сидит в гнезде из одеял, пододеяльников в цветочек и подушек и наверняка не ведает, зачем мне вздумалось тащить нас именно сюда. Как ей объяснить?

— Тебе ночник поставить?

Это спрашивает Крачка; и снова – будто мне шестнадцать, будто им по двадцать с лишним.

— А ты?

Он машет рукой:

— Я уж когда засну, тогда не просыпаюсь. И имейте в виду, на завтрак ничего нет! Только яйца, сыр и кофе. И хлеб. И пара вафель. И еще шпинат! И эти…

Я все смотрю, что за рисунок течет по его рукам сегодня – его подвижная татуировка все такая же, линии никуда не денутся и не сотрутся, но вот форму могут принять почти любую. Сейчас там ветки – все в колючках и шипах. Он замечает мой взгляд и сердито натягивает рукава до самого запястья.

— И эти, – договаривает про завтрак, – карамельные конфеты. Как ириски, только помягче. Но больше, так и знайте, ничего нет!

— Тебе завтра не нужно на работу?

— А, обойдусь. А что это ты вдруг…

— Покажем Мире что-нибудь красивое?

— Так вы в бегах или на экскурсии? Ой, ладно, ладно. Извини, Мира, я сегодня не больно-то… в гостеприимной форме. Все, я гашу вам большой свет? Ну ладно, доброй ночи, – и выскальзывает за дверь.

Перед сном он пойдет, конечно же, обнять Камышинку и детей – всегда так делает. Сколько я помню маленьких подробностей, которые уже не пригодятся. Вообще, вот так сновать меж Турнартаном и здешним миром очень и очень не рекомендуется, но что ему рекомендации. Да что нам всем они.