Книга Неверморе, страница 87 – Елена Ядренцева

Тут мы с Крачкой переглядывались. Мы-то как раз были бы счастливы забрать ее проклятие себе или хотя бы разделить по чести, на троих – и тогда, может быть, оно скукожилось бы до «кошмар» или «ой, блин»; а для беспомощности никаких градаций не было.

— Ну вот, и вот однажды на нас напал совсем какой-то пакостный дух, сам как пустота; видела быструю тропу? Так этот на нее похож, такой же шелковый, но тропа-то ведет, а духи – душат. Мы с Камышинкой только-только его разглядели, только дернулись, смотрим – а этот уже пополам его порвал, стоит с ошметками, как с лопнувшим воздушным шариком, и нам двоим: «Это подходит под трындец?»

— И между прочим, вы мне так и не ответили.

Мира смотрит на нас и отпивает чай; пахнет смородиновыми листьями. Я и забыл про запахи.

— Подумаешь – ругательства, я и таблицу умножения почти не помню… – сообщает Мира в кружку. Из солидарности со мной из прошлого? Смешно. – А, да: я и пишу тоже не очень.

Как же я обожаю спать на чистых простынях. Нет, у меня на съемной тоже ничего, но здесь средства для стирки будто налили вчетверо больше обычного, и я нырнула в эту бьющую в нос свежесть и уснула почти сразу же. Кто-то не против, чтобы я спала у него дома. Он разложил диван и выдал чистую простыню, и пододеяльник, и наволочку, и огромную подушку, а одеял, кусачих темно-рыжих и темно-зеленых, – вообще без счета. Как будто бы какая разница, где спать, но я все еще помню ту свою нишу в стене и набитый змеиной чешуей матрас; М. все упорствует и уступает спальные места, его не переспорить, но честное слово – пусть бы все проблемы были такими.

Наверное, нужно беспокоиться, что нас могут поймать, что я действительно опять окажусь жертвой и потрачу весь свой огонь на кого-то, кто не желает жить, и упаду сама, и что у М. из-за меня будут проблемы; но это все так далеко, и с кухни пахнет кофе, и я спала без снов, а до того шепталась с М. Хозяин гор ведь тоже… Тоже спрашивал о важном и тоже слушал, что я отвечаю, но вот в чем разница – ему-то нужно было крепче меня привязать, а М. – ничего. Ну, то есть я уже и так сбежала с ним в леса и так и не успела испугаться, но даже если он еще что-то велит – я просто так все сделаю; а он не велит, только просит, и то в основном по учебе, и тут-то я как раз его и подвожу.

Кухня здесь очень маленькая, тесная, и М. с другом, чье имя я забыла, в ней еле помещались; я застыла на пороге, зачем-то сама подвела к таблице умножения и уткнулась в кружку. Друг М. вдруг весь взъерошился:

— Как так – пишу не очень? Ты что, ее совсем не адаптировал?

— Отстань, – сказал М., – все приходит постепенно.

— С каких это пор тебе плевать на базовое? Давай, все, сгинь отсюда. Мира, ты готова к подвигам?

Я не люблю читать людей и редко это делаю, но если М. что-то подсказывает – невозможно не прочесть. Это слова, а мы, вообще-то, очень редко словами говорим не вслух, все чаще образами.

«Хочешь? Попробуй, в этом ничего ужасного».

«Помнишь, с тебя же еще та работа?»

«Вместо умножения».

Ну конечно, я помню туработу. Конечно, знаю, что все нормальные люди ее сдают почти сразу после возвращения и только я тяну два с лишним года. Работа – описать свою вторую жизнь, ту, которую прожил, провалившись в морок; куда ты исчезал? Что видел? Кем был? Но когда я пыталась в первый раз – только тетрадь испортила, все равно же листы потом от слез не гладкие, даже если и высушишь – хоть на батарее, хоть феном. И вовсе дело не в умении писать! Могла бы – написала бы печатными. И что теперь?