Книга Неверморе, страница 85 – Елена Ядренцева

Как будто есть еще какое-то «нам».

Люстра погашена, но ночничок под светлым абажуром все еще горит; в шестнадцать лет мы бы шептались до рассвета, я и мои друзья. А Мире восемнадцать, и я отлично слышу, что она не спит.

— Мира?

— А, что? Только не начинайте снова про таблицу умножения.

— Вернусь к ней завтра. А сейчас скажи, пожалуйста, есть ли что-то такое, что ты хотела бы, чтоб я тебе объяснил?

— А, ой, а можно?

Судя по шорохам, она садится; я смотрю только в потолок, на люстру в виде трех цветков тюльпана.

— Надо же, а я думала, вы так ничего и не… Ой, а ничего, что мы тут почти в полный голос?

— Вполголоса можно.

— А вашим друзьям точно ничего, что мы у них живем?

— Не навсегда же мы.

— Ну ладно вы, а я?

— Нет, с этим все в порядке. Мы друзья… как у вас тут это… друзья детства. Но мы давно не виделись.

— Вы поругались почему-то?

Этого я и боялся. Нельзя тащить Миру в сердце истории, не поведав, что было, что вообще с нами случилось; но просветить ее непременным сердитым шепотом я бы скорее предоставил Крачке. Или Камышинке – чтобы рассказывала между делом и помешивала суп.

— А Камышинка тебе ничего не сообщила?

— Только что я вас еще не разочаровала.

Интересно, а кто же меня разочаровал, по их понятиям, и что я должен сделать с тем, кто все-таки?..

— А если я вас все-таки разочарую, вы тогда что – пойдете дальше без меня?

— Нет, не пойду.

— Вернетесь в универ тогда, да?

Как скучно объяснять такие вещи. В юности раз жевал дорожную лепешку, какую-то специальную, приспособленную; купить не мог, но мне дали на пробу. Рот забился сухими крошками, не проглотить, язык пересох, и главное – как же пресно это было, хоть задыхайся. Вот и сейчас так же.

— Я никуда не вернусь, пока и ты не сможешь. Не существует такого… – хотел сказать «порядка вещей», но вовремя опомнился, – такой вероятности, где я оставил бы тебя одну. Потому что я обещал.

— Кому?

— Себе.

— А вам точно нормально?

— Разумеется.

— Но я же даже никакой не ценный кадр?

Кадр она более чем ценный, но дело совсем не в этом.

— Я тебе помогаю не с точки зрения сохранения ресурса, а с точки зрения восстановления банальной справедливости.

Камышинка сказала бы: «Вот завернул», Крачка закатил бы глаза, Алмазов принялся бы передразнивать. Мира молчит, но я почти что вижу, как она мысленно переставляет и сокращает слова, покуда не поймет.

— Вас бесит, что меня, ну, снова в жертву?

— Именно.

Если бы я решился рассказать ей сказку о нас троих, я рассказал бы вот что: жили-были трое друзей, двое в одном мире и еще один в другом; этого третьего они то опекали, то терпели, то вдруг сочувствовали ему, а он без них не мог.

Или нет, я сказал бы так: жила-была девочка, самая умная и самая красивая; вот однажды она обиделась на всех и ушла далеко, в самую чащу.

Или: в конце концов двое друзей узнали, кто их третий друг на самом деле, и больше никогда не говорили с ним по-настоящему.

* * *

Крачка будит меня привычно – одним взглядом; нависает уже одетый (как всегда, джинсы и свитер). Он высокий, как я, но я худой, а Крачка еще и широкоплечий и в принципе заметнее меня: волосы ярче, места занимает больше. Что же я пропустил: рассвет? птиц? озеро? заснул вчера, не вымыв свою часть посуды?

Мы не дети и не подростки, и пропустить я мог бы разве что работу. В квартире Крачки утром холодно – как и всегда; Миру вчера я убаюкал почти совершенно посторонней сказкой, поэтому теперь она спит крепко. Вот и хорошо. Снова случайно представляю, как повисли бы ее руки и поникла голова, если бы этим удалось задуманное. Никогда, пока я жив.