Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 101 – Елена Ядренцева

— Потому что я не хочу, чтобы ты потом шла со мной в Сады.

— Как замок отбивать – так давай вместе, а как потом… ох, мать твоя, дурёха чванная, сама себе жизнь искорёжила, и сын в неё пошёл!

Зажмуриться! Зажмуриться – и самого себя ударить по щеке. Потому что иначе ударишь Карину, а она не виновата, она не может постоянно спрашивать спокойно, на то и расчёт – чтобы все перессорились…

Вообще, король любил такие испытания. Отец, может быть, и так знал, кто там что на Карину наложил, но вот Гюрза понял совсем, совсем не сразу. Только когда они уже вернулись с той стороны, тайком от отца, отбивать замок у светлых, и когда всё получилось, то есть рыцари уже заснули где стояли, – вот тогда-то Карина нарисовала дивный образчик примитивной живописи. «Луна» («месяц») равно «стрела, летящая в щит». И вот Гюрза седлал Старого, единственного из драконов, который мог найти отца вообще везде, и пытался разгадывать:

— Ночь? Ночью кто-то стрелял? Ночью была битва? Битва была не этой ночью?

Карина щёлкала пальцами на «да» и молчала на «нет».

— Ночью… Да что тут за шарады? Предыдущей ночью?

Да, оказалось, какой-то из прошлых ночей случилось что-то равное недавнему штурму светлых. Потом Карина, как смогла, изобразила хлеб – на вышитом полотенце, целую буханку…

— Карин, ну нет у меня времени на булочки! Ни времени, ни сил после того, как светлые нашей волей уснули крепче крепкого. Ты падаешь, я падаю, отец неизвестно где, ну!

И ладно, когда на ту сторону уходил, но сейчас-то – куда, зачем? Где его носит, когда замок захвачен светлыми и так и продолжал бы быть в чужих руках, если бы не они с Кариной! Их отправил на ту сторону, сам делся вообще не пойми куда… Вот чего он ждёт?

Карина дорисовала на хлебе корону. Хлеб на троне? Хлеб царствует? Хлеб всему голова? Так говорят на вашей стороне, я знаю, отец рассказал. Что вычеркнуть, Карина? Ночь… глава… чего?

Выяснилось: какой-то из прошлых ночей и ночью битвы появлялся глава. Глава светлых. То есть заколдовал Карину светлый король – вот что за история.

Только поэтому Гюрза теперь ударил сам себя. Это не Карина говорит про мать, это его безбрежность Людвиг говорит про мать. В его духе – чтоб и Карину научить сдерживаться, и Гюрзу заодно… Да, похоже на испытание перед всякими новыми ступенями знаний – только об этих испытаниях никто не просил.

— Карина, – сказал, открывая глаза. Увидел, что Карина отступила на шаг, и сделалось ещё стыднее. – Не бойся. Я понимаю, что тебе очень хочется пойти со мной, но ты опять задала прямой, эмоциональный, важный для тебя вопрос. Поэтому я услышал оскорбление.

— Да чтоб его, – сказала Карина, – постоянно забываю. Но я хочу пойти с тобой. Ты что, запрёшь меня?

Видимо, про «запрёшь» она интересовалась риторически, поэтому больше про мать ничего не слышалось. Мать бы сказала: пожалей. Или ударь, но только помни, что ударишь ты девчонку, а про меня придумывал этот излюбок. Ну, или как бы мать могла его назвать? Отжáрок. Вы́дарок. Вот почему я думаю про мать, когда надо пойти к Алисе и признаться? Не к отцу даже. А Алису теперь поди пойми, получится ли ненавидеть так, как раньше.

— И что, – спросил отец, – и что, скажи мне, ты собираешься пойти на его условия?

Вообще отец не был любителем повторять слова, но тут у него путалось заклятие. Он плёл каркас – раньше Гюрза чуть ли не каждый день видел его то с мелькающей в пальцах верёвочкой, то с бусинами, то с проволокой, то с рисунками; и вот теперь отец тоже что-то заплетал, что-то простенькое – наверное, успокоить нервы, – но даже это простенькое ему никак не давалось. Чёрная нитка всё выскальзывала из пальцев, свивалась обратно в маленький тугой клубок. А потому что нечего работать с чарами в комнате Алисы, с которой, вообще-то, твой сын рассчитывал поговорить наедине.