Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
— Ну? – сказала Карина, вилкой пытаясь размять брокколи в пюре. – Блин, что это вообще такое, я схватила-то для смеха… — Не ругайся. — А что? — Это капуста. — Это?.. Лицо у неё сделалось как у кошки, которой под нос сунули лимон. Отец говорил: это лучший дар, когда умеешь жить здесь и сейчас, и вот Карина этим даром точно обладала. Постой, но Гюрза же не собирался думать о Карине и о её взгляде на мир, он хотел просто ей сказать, что из-за него теперь Саша неизвестно где. — У тебя что, Карина, тоже был отец? — Ну не было. Ну то есть не помню я его, так-то у всех был. И что теперь, я не могу вообразить? Поставить бы ей речь. Речь, и манеру держать вилку, и то, как она зевает – сперва откроет рот, потом пришлёпнет рукой, – поставить бы всё это, но тогда будет ли она ещё Кариной? Кто знает. А рассказать-то он хотел всего-навсего, что… — Что они там в саду, – спросила Карина очень тихо, хотя в гомоне ужина её не услышали бы, разве что отец, но отца можно было вычесть: он опять смотрел на Алису, – что они там в саду, уже того, да? — Не знаю, – ответил Гюрза, – смотря что ты под этим подразумеваешь. Отец целовал её синяки. Я заставил на это смотреть Сашу. — Вот ты молодец. У оборотней уши чуткие. У всяких банши и сирен – тем более. Даже Борис шелест страниц услышит через этажи, но у отца на ужине никто не шпионит, это вам не Сады у светлых. На ужине все заняты картошкой и горошком, котлетами и отбивными, сливками и мороженым. Никому дела нет до чужих разговоров, тем более если новость нехорошая. О, разумеется, их с Кариной уже заочно поженили, и какое-нибудь объяснение в любви подслушали бы с удовольствием, но только это. — Ты же сам говорил: нельзя наезжать на мелких! Ещё одежду мою угрожал порезать. Эта спичка тут при чём? — Спичка? — Ай, ну Саша! Худая больно потому что. Что ли, она просила эту мать свою: «Давай, давай, целуй его отца»? О, если бы эту незамутнённость можно было разливать по фляжкам, запасать на зиму, Гюрза бы первый купил бочонок или два. Но на самом деле, пока Алиса была рядом и источала эти ароматы – сирень и лёд, анис и розы, вперемешку, – он раз за разом возвращался в свои десять лет и дальше. Спросил невпопад: — Ты умеешь придумывать фальшивые сны? — У нас не лезли с этим. Ещё бы в том ужасном месте с этим лезли. В Садах хоть внешняя красота была на высоте. На родине Карины красота, кажется, жила только внутри, и ту надо было постараться разглядеть. Гюрза запомнил девушку, которая вопреки регламенту играла что-то дикое, и дети прыгали; запомнил женщину, которая за годы помощи от спонсоров не подумала отложить что-то для себя; запомнил маленьких, в конце концов, которые грезили, что их кто-то заберёт на длинную прогулку или навсегда, и совершали первые кражи в магазинах. Когда отводишь людям глаза, заставляешь поверить в то, чего нет, – всё для тебя становится прозрачным, тела́ и ду́ши, прошлое и чаяния. Черпаешь полной мерой – узнаёшь всё то, о чём бы в жизни не задумался и чего не хотел бы. Побочный эффект, говорил отец. Да он почти обо всём так говорил. В конце концов, сам Гюрза – тоже своего рода… — Ты сам как брокколи, – сказала Карина, – снулая капуста. Да всё наладится, баба – это баба, а сын – это сын, разница-то – вот она. |