Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 97 – Елена Ядренцева

— Ну? – сказала Алиса. – Признаетесь сами?

О, Гюрза знал, на кого они все думают. Как-то так получалось, что он чихал в неподходящие моменты, путал слова и однажды разбил окно в доме учения. Он старался держаться. Если бы он не старался…

За обедом мысли не читали – захлебнулись бы, – и можно было злиться без помех. Он думал, глядя на яйцо в лапше, на желток, уже смоченный бульоном: «Ненавижу».

— Признались раз, – сказала Алиса, – признались два…

— Ой, – сказал гость из оранжереи, – а что, такой важный цветок? Я придушил случайно.

— Придушили? Вы?

— Я могу вырастить какой-нибудь другой.

Вот так всё просто?

Но ведь Алиса же не просто не давала есть. Не просто подняла тогда всех на ноги. Каштан этого мог не замечать, у него не было ни сил, ни опыта, но у Гюрзы-то были! То есть Алиса тогда пыталась их всех защитить, как могла, верно? Всё время выбирала меньшее из зол. Пусть лучше их прилюдно пристыдят, чем потом Людвиг душу вынет наедине. При всех бы не стал всерьёз отчитывать, он вообще не любил публичности в последние годы. И Алиса того и добивалась! Чтобы их отругали за обедом – и всё завершилось бы. А ведь сколько раз она так сглаживала углы…

— Это ж надо додуматься ему открыть, – сказала Алиса в настоящем, и, наверное, не будь она настолько королевой или не будь здесь Гюрзы, она бы сейчас мерила шагами комнату. – Что, если замок сразу не впустил, значит, мой муж вообще не в себе, да?

— Это ты мне скажи, королева, – сказал Ференц, – откуда мне-то знать, насколько в себе твой муж.

Ты с ним на днях подрался, вообще-то, и сказал, когда в спешке слал нас с Кариной на ту сторону, что впервые за все ваши с ним битвы он действительно вознамерился тебя убить. Что ты не можешь рисковать ни ей, ни мной, что этим вечером всё вдруг сделалось уж слишком настоящим, а мы на настоящее не подписывались. Кто в наше время враждует от всей души?! Наверное, можно было догадаться, что он не в себе, если никто в игру всерьёз не играет, а он начал. Наверное, можно было и увидеть, что что-то с ним не так. Наверное, можно было и сказать своей любимой, обожаемой Алисе, чтоб передала дочери, что папа её – зло.

— Я не знаю, – сказала Алиса, – ну записку он написал же?

Записка была будничная до отвратности, как отец оставлял, когда только-только перетащил Гюрзу к себе и тот ещё не мог один, всего пугался, ждал, что придут забрать назад. Отец писал: «Не скучай, учи комнаты», «Морковка дрянь, не пробуй», «В саду под третьим от беседки клёном что-то интересное».

А этот, отец Саши, написал вот что: «Любишь Сашу – приходи». И рожа на весь лист – глаза и рот, а изо рта раздвоенный язык.

Карина знала всё и так. С ней было просто – она что-то себе домыслила, что-то сличила и сообщила как обычно безмятежно:

— Ну, если б мой отец бабу привёл, я б тоже психовала.

Кого другого он за это придушил бы, но ведь она не издевалась, вот что было удивительно. Просто уселась рядом с ним на ужине – а он, конечно же, сидел с отцом, только теперь по левую руку, потому что по правую села Алиса. Подумать только, и отец их ещё друг другу представлял, как будто бы забыл, что уж Гюрза-то точно должен её помнить. Хотя, с другой стороны, может, и правда забыл, ему-то что за разница. Гюрза не ведал до сих пор, сколько из его детства отец понял, сколько не хотел понять, а сколько предпочёл забыть. Это была тема запретная, почти как мама.