Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 94 – Елена Ядренцева

— Ну ты же нашла, – сказала Алиса. – Ой, мамочки, а снегу сколько натащила…

— Ай, извините. Да, я принесла, и я не хочу, чтоб Гюрза это вспоминал. Чтоб это пил. Он заслужил пожить нормально.

— Что, пусть ребёнком остаётся? Ни тебя, ни меня, ни Ференца, ни Саши – ничегошеньки пусть не помнит? Ну да, в школу запишем… Карин, без Ференца игра не игра, а без игры…

— Да знаю я! – она так резко обтрясла теперь и с шарфа снег, что тот долетел до Каштана тоже. Фу, мокрый. И кислый ещё, если на губах… – Он снег попробовал! – Ну вот, она заметила. – Человек снег ест, как в младшей группе, а я ему…

— Его отец ему, не мы. И всё равно ведь всё уже случилось, что он помнит, что не помнит.

— Каштан, – сказала Карина, встав на колени рядом. – Каштан, отпей сперва немножко и попытайся вспомнить… Да хотя бы как мы попёрлись в Людвигов дворец.

— Нет, что за выражения…

— А что такого-то?..

— Нет, – сказала Алиса, – пускай он сперва вспомнит, что было до дворца. Вот сразу после того, как Саша исчезла. Пей давай, Каштан.

Это была всего-то бутылка синего стекла, маленькая, с ладонь. Каштан выкрутил пробку.

И отпил.

— Только посмейте, – сказала Алиса. – Только попробуй мне сказать, что это – её сюжет.

— Кто, – удивился Ференц, – это я, по-твоему, должен такое объявить? Ну ты думай, что говоришь-то, королева.

Иногда было трудно называть отца отцом – только Ференцем, по имени, как если бы тот стал просто персонажем или как если бы был очень далеко.

А он сейчас и был дальше далёкого, дальше даже, чем когда в первый раз явился познакомиться, и Гюрза и понятия не имел, что этот невысокий в чёрном и в серёжках – его отец.

В тот день Гюрза наспех заполнял дневник погоды: облака кучевые, ветер ровный… Да, в тот раз он рисовал облака, а ещё раньше приходилось вести дневник снов. Тут важно было правильно наврать, то есть в правильной пропорции наврать, потому что, если врать полностью, это замечали. Но и правду писать он не хотел ни за что, никогда. «Мне снилась мама». И слушать ещё их жалость? Пережидать, пока касаются щеки?

Итак, в то утро отец притворялся просто гостем и ждал, пока Гюрза допишет, стоял молча. Осматривал оранжерею. Рыжая орхидея, самая наглая, уже тихонько обвивалась вокруг его сапога. Сказать или не сказать? Гюрза помнил свои тогдашние мысли: виноват – не высовывайся. И вообще-то дневник нужно вечером заполнять, а не утром. Не сразу скопом за неделю. И не в оранжерее, не в самой глубине, где хищные орхидеи так и льнут ко мху, а мох нет-нет да чавкнет под ногами.

Вот облака… были же перистые в пятницу? И надо менять почерк. Если они опять поймут, что он писал всё это скопом, за пару часов… Перистые, ветер порывистый. Сдаст гость его или не сдаст? О, когда-то Гюрза всех только так и оценивал: этот потом наябедничает? Этот расскажет, как я заполнял дневник, сидя на бортике фонтана с кувшинками, некрасиво поджав ногу?

Отец смотрел-смотрел да и сказал:

— Ручку кусаешь.

И впрямь, на ручке обнаружились следы зубов. Ну, ручку можно потерять или же просто спрятать, если только этот гость…

— Я никому не скажу.

Вообще-то, если честно, Гюрза тогда ещё не звался никаким Гюрзой – только Каштаном. Так что Каштан вскочил с бортика – тетрадь чуть было не отправилась в фонтан к кувшинкам – и теперь просто смотрел. Можно убежать. Если сейчас схватить тетрадь и кинуться наутёк, то гость его не опознает. Они же все ходят в зелёном и бежевом и иногда в белом, и волосы можно быстро затолкать под шапку.