Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 91 – Елена Ядренцева

И если бы маме это всё не нравилось.

Мама выпрямилась – всё ещё с открытой шеей, причёска у неё всегда была высокая, мешали только воротники. Мама выпрямилась – и Саша разглядела синяки. На шее они были свежие, красно-бурые.

Ференц теперь принялся целовать мамины запястья. Мама всегда носила высокие воротники и длинные рукава.

— А если я сейчас скажу, что это шутка?

Да, правильно, мама, скажи! Уйди от него сейчас же! Встань и уходи!

— А если я не пойду дальше, что ты сделаешь, Ференц Рьяный?

— Скажу, что удостоился великой чести и так. Ещё никто не видел синяков Алисы Изо Льда.

— Кроме того, кто их поставил.

— Кроме него.

— Ты не думал, что дети не поймут?

— Я думаю, что дети поймут даже больше, чем мы хотим, моя королева.

Когда в последний раз отец её так называл? Ференц теперь прижал мамино запястье к губам и так и сидел. Вернее, так и стоял на коленях на песке.

— Нас проклянут, – сказала мама, – как же нас все проклянут. Я должна ждать спасителя, а не шею открывать.

Ференц потёрся о её запястье носом, уткнулся в него лбом.

— Плевать, – сказал. – Знала бы ты, Алиса Лёд, насколько мне плевать. Он не придёт за тобой. Если дойти и впрямь может только достойный и крепкий духом, то он не придёт.

— За женой – нет, – сказала мама. – За вещью – да.

— Те, кто идут за вещами, обычно не доходят до конца.

— Смелые слова для того, чей замок уже взяли на днях.

— Нарушив договор! Да всё у нас будет в порядке, вот увидишь.

— Твой мальчик точно не поймёт, – сказала мама.

А твоя девочка, значит, совсем не в счёт? Значит, я только на то и гожусь, чтобы показывать эльфам?

— Мой мальчик хочет, чтобы я был счастлив, – сказал Ференц, – и он уже большой. Я в него верю.

— М-да? – сказала мама. – А у меня песок в туфли набился.

Ференц снял с неё туфли, одну за одной – осторожно, как прикасался бы к иссохшему цветку, – и крепко обстучал о те же доски. Чулки у мамы были мокрые от пота – ну ещё бы, в такую-то жару.

— Тебе надо носить сандалии, – сказал Ференц. – Сандалии и эти, как их, позабыл. С той стороны. Футболки. Шорты. В чём удобно.

— Что-то ты сам всё время в чёрном.

— Зато туфель не ношу.

* * *

Куда пойти? Как… что отец такое сделал, что мама теперь вот так? Все эти синяки… он ведь не мог?

Гюрза коснулся её плеча. Рука у него была тяжёлая и почему-то тоже мокрая.

— Пойдём, – шепнул, – я больше не могу приподнимать защиту отца и при этом держать свою. Пойдём, пойдём.

Саша и правда шла, как желудёвый человечек с ногами-палочками; так же спотыкалась, как спотыкался бы он, если бы ходил. Ноги будто бы не гнулись.

— Ай, да ну чтоб тебя, – выругался Гюрза совсем как-то беззубо и подхватил её на руки, как когда-то отец мог носить мать. Ну ведь носил же, и она смеялась, правда?

Гюрза так и шёл, пятясь. Саша закрыла глаза, чтоб не смотреть больше ни на маму, ни на Ференца, – а Гюрза смотрел. Когда Саша зажмуривалась, его глаза были открыты широко.

— Ну всё, – сказал он, сгружая её, кажется, на деревянную скамью, – ну всё уже. Очнись. Прости, что тебе это показал.

Что он сказал, «очнись»? О нет, только не стать спящей царевной, только не опять. Чтобы Ференц ей опять что-то говорил? Её утешал? А ведь он ещё обещал – возможно, если Саша что-то там сможет выдержать, – сам рассказать ей об отце. Как интересно.