Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 90 – Елена Ядренцева

Поэтому Саша попросила:

— Если вы знаете, где она, пожалуйста, не скрывайте.

Может, она зря выбрала этот тон. Может, она и сама так привыкла притворяться младше, что теперь делала это, даже не желая; в любом случае, вот тогда-то Гюрза сказал:

— Пойдём.

— Гюрза, ты хорошо подумал?

— Я? Отлично.

— Мне кажется, ты что-то путаешь.

— А ты что предлагаешь?

Он как будто стал выше ростом; как будто смотрел с трона или с лестницы, а поднимались на неё, только чтобы ему поклониться.

— Гюрза, ты… как вы это говорите? Под игрой.

— Я под игрой? Ребёнок хочет видеть мать, как я могу мешать? Пойдём, Александра, если хочешь. Видишь – я её не тяну.

— А твой отец как будто это всё одобрит.

— А тебя будто бы волнует мнение моего отца!

О, как же хочется снова лечь и ничего не видеть и не чувствовать, и пусть другие суют её в ванну с горячей водой, с холодной, целуют, тормошат – да что угодно.

— Я тоже не хотела сюда ехать, – сказала Саша, – а вы так говорите, словно мы с мамой предаёмся ликованию.

— О нет, – сказал Гюрза, – о нет. Не ликованию, уж мать твоя так точно.

— Да как ты можешь в таком тоне о ней говорить!

Лучше бы она не спрашивала.

Карина сказала:

— Ну, я в этом не участвую. Я вырезаю ёлочки, стираю пыль, а с твоим отцом я вообще не разговариваю, вчера случайно вышло. Если что, зови.

Гюрза подхватил:

— Вот-вот-вот, и отец так говорит. «Я тут стираю пыль, оно само. Зовите, если что». Ты не сможешь долго с ним не говорить, он к тебе сам придёт.

Саша успела шагнуть за порог, пока они ругались, и даже лестницу успела миновать, когда Гюрза её всё-таки настиг.

— Ну что? Всё ещё хочешь видеть мать? Пойдём, я покажу.

Когда-то мама говорила: декорации важны. Даже если ты не спала, и голова болит, и голос подводит, и в ворота кто-то ломится – скажем, кто-нибудь с бычьей головой, – всё равно ешь с фарфора. Не мни юбку. Прожуй как следует, прежде чем приветствовать врагов.

В тот распухший от жары день Саша убедилась, что она врала. Потому что из всех беседок, гротов, закоулков, которые были в мамином распоряжении, она предпочла кучу досок. Да, да – мама полулежала на груде досок где-то в глубине сада, у самой стены, и вокруг даже цветы не росли, а только песок был насыпан. И у мамы был спущен воротник, вообще расстёгнуты верхние пуговицы, никогда она дома так не делала. А рядом Ференц, стоя на коленях, нависал над ней и…

— Тихо, – сказал Гюрза одними губами и схватил Сашу за руку. Он успел как-то их накрыть туманным занавесом – дёрнул рукой раз, другой, третий, и за таким же занавесом будто были мама с Ференцем, но Саша стояла рядом с Гюрзой и поэтому всё видела. – Тихо, отец мне этого не простит.

И поэтому ты меня сюда привёл? Саша пыталась вырваться, но хватка у Гюрзы была железная. И пришлось наблюдать, как Ференц покрывает поцелуями мамину шею и мамины плечи. Он закрывал весь вид своими же волосами (как только они ему в рот не лезли?) – и целовал мамину шею и ключицы, и ямку между ключиц как-то умудрялся, и опёрся на доски, чтоб не упасть, а мама ничего не делала. Прикрыла глаза. Как ей только не щекотно?

А потом Ференц отстранился, откинул волосы за спину и сказал:

— Руку, королева.

Может быть, мама вовсе и не хочет? Может быть, это плата за гостеприимство? Может быть, это входит в похищение? Но та мама, которую Саша знала, уже проткнула бы Ференцу ладонь шпилькой или каблуком, если бы он позволил себе хоть один поцелуй в шею.