Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 107 – Елена Ядренцева

— А что, отец вернулся уже?

— Угу, – Алиса встала на цыпочки, – я ему кровь из волос сейчас вымывала.

— Чего?

— Чего, чего. И ведь хороший же ребёнок, а будто в деревне рос. – Она захлопнула дверцу шкафа и вздохнула. – Ну где бинты-то? Вернулся доблестный наш. Пострадал немножко только. Не хочет тебе раненым показываться, а я знаешь что думаю? На поцелуи смотрел, значит, и на кровь сможешь.

Что же, по крайней мере, это честно.

— У вас ещё остались синяки?

— Не твоё дело.

— Да нет, тут есть такое средство, можно им убрать.

— Нет, – сказала Алиса, – уж лучше буду помнить, пока помнится. Пошли.

Почему вдруг это она его ведёт к отцу, а не наоборот? Когда это успело измениться? Порхает по чужому кабинету и заставляет всё пахнуть сиренью. Или шагает впереди, будто он сам не знает, где тут их недолазарет.

— Что, папа сильно ранен?

— Да нет, он в сознании.

— А почему вы тогда такая несчастная? Оборки вон обвисли.

— Мне начинает казаться, – сказала она, мельком оглянувшись через плечо, – что я говорю с Кариной.

Что он такого спросил? И только тут вдруг вспомнилось, зачем отец вообще туда ходил.

— А Саша не вернулась?

— Нет, – сказала Алиса, – не вернулась.

Но если отец явился в крови, каково там девочке? Для Людвига отец тоже раскинул какие-то рвы и напридумывал загадки, и Гюрза бы не поручился, что у этих рвов нет кольев на дне. Но ведь это по традиции… С другой стороны, никогда не угадаешь, когда все начинают вдруг играть всерьёз. Вон Людвиг уже начал.

— Простите.

— За что? Кстати, мы пришли.

Они пришли совсем не к лазарету, а вовсе даже к Алисиной спальне. Замечательно.

— Не хочешь – не ходи, – сказала Алиса, – отец порадуется. Навру, что ты уже спишь.

— Светлым врать не полагается.

Отец лежал, слава всему, не на её кровати, уже застеленной бело-голубым лоскутным покрывалом, а поверх ещё белой шалью с кисточками, – нет, отец растянулся на кушетке. Ну да, мокрые волосы. Ну да, рядом столик на тонких ножках и на нём таз с красной водой. Да, мокрые тряпки кругом. Но он не умер! И глаза, глаза открыты!

И ещё он их заметил.

— О, – сказал, – в рядах зрителей пополнение.

— Да какие тебе зрители, – сказала Алиса, подходя, – бинтов не нашла.

— Я просто хотел, чтобы ты куда-то делась. Кровь унялась, кстати.

Он весь был теперь в царапинах – будто его заштриховали красной ручкой. Или нет, будто резали бумагой: на шее, на запястьях, на лбу даже – такие ровные, глубокие отметины.

— Боевые листья, – объяснил, как будто сам поранился случайно, делая заклятие, – какие-то безумные растения, раньше таких не было. А я пошёл кружным путём.

— На смертный бой?

— На честный бой, Гюрза. Большая разница. Честного боя, правда, так и не сложилось.

Пахло по́том и спиртом почему-то. Очень хотелось ткнуться лбом отцу в подмышку.

— Я же ведь не дорассказал, – а вот теперь он улыбнулся, не Гюрзе – Алисе, но Гюрза всё равно сел у кушетки, взял рассечённую с тыльной стороны ладонь, – в общем, сперва они резали доспех, потом меня, а я-то всё равно иду, потому что вдруг это всё проба на стойкость такого, знаете, нового извода… А потом у калитки, то есть почти у самой цели, я обнаруживаю, что калитки-то и нет.

— М-да? – спросила Алиса. – А что есть теперь?

— Окошко. Стена зелёная – и в ней окошко аж со ставнями. Как будто стену оплели растения очень быстро. Ещё шипели на меня.