Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 114 – Елена Ядренцева

Поэтому напрямую ходят редко и чаще всего – с этой стороны на ту.

А бывают ещё дороги-ленточки. Если кто-то, кто уже был в конечном пункте или очень хорошо помнит человека, к которому надо добраться, подарит такой путь – ты им легко пройдёшь, платить не надо. Только ленточек-то этих на всех ключевых персонажей раз-два и обчёлся.

Алиса протянула даже не ленту, а полоску кружева.

— Чтобы выдержало вас и Сашу, – пояснила. – Ну, кружево, переправь же их к калитке. Дальше вы двинетесь на ярмарку. Дальше к Саше. Там народу полно, вы затеряетесь, да ты же и глаза умеешь отводить.

Карина фыркнула. Она сегодня выкрасила губы голубым – чтоб проще было смешаться с толпой, видимо. Интересно, она тоже прощалась?

— Держи мою руку, – сказал в который уже раз, – и не отпускай.

И тут ворота начали медленно открываться.

Алиса попросила не затворять полностью: «Нам же ещё обратно возвращаться». Нам, ага. Тебе! Она лгала не то чтобы даже с изяществом, а с безразличием.

И тем не менее. Они и так не были закрыты, но тут распахивались, будто бы… Ну да. Часовые по обеим сторонам от проёма, а посредине отец. При параде, даже в плаще.

— И что, – спросил, – и куда? И для чего?

Он бы шатался, будь они одни. Да точно шатался бы. Пока впечатал в мокрую землю перед собой трость с набалдашником и так на неё и опёрся двумя руками.

Алиса развернулась к нему.

— Ну что ты смотришь? У детей уже свой путь.

— Алиса, отойди. Гюрза, отпусти кружево.

Он очень редко так говорил – будто был уверен, что все вокруг должны его послушаться. Будто они все были не живые, а дождём, снегом, камнем. Снегу и дождю он мог приказывать.

— Не отойду, – сказала Алиса, – не надейся.

— Да?

Отец медленно поднял правую руку.

— Да боже мой, – сказала Карина, – давайте просто я одна пойду? Я-то вам зачем.

— Нет, ты не пойдёшь.

Когда отец так говорил – ровно и правильно, как по учебнику, – и не улыбался, казалось, что он смотрит на равнину – чёрную, гладкую, пустую. Ни птички, ни мышонка, ни соринки. Ни кустика, ни звука. Чернота.

— Отец, – сказал Гюрза, – отец, тебе нельзя в игру, тебе и так плохо!

— Это мне решать.

В игру – это полностью соответствовать роли, без дистанции. У отца роль злодея. Ему нельзя сейчас драться с Алисой, у него же просто сил нет. А он так и занёс руку – будто для броска.

— Гюрза, – сказала Алиса, не сводя с отца глаз, – возьми другой конец кружева и уходите.

И кинула ему это кружево – то размоталось на лету. И выдала скороговоркой:

— И раз-два-три, дорога, приведи во дворец к светлому королю да надолго не оставь!

Отец сказал:

— Да ты же этого больше всего боишься!

Мир закачался. Стена пошла волнами вместе с Алисиной юбкой. Гюрза стиснул Каринину руку, стиснул кружево. Но отец будто бы тянул назад – тянул их и дорогу, которая уже начала действовать, разве так вообще бывает?

— Не смей, не смей, не смей, – он будто бы сорняк тащил из земли, вцепился в кружево-путь обеими руками, как будто хотел выдернуть у них из-под ног ковровую дорожку. – Не смей, не смей, не смей, ты сгинешь там!

Всё кружится. Слышно колокольчики – это, наверное, уже на ярмарке. Отец бледнеет. Как ему всё объяснить?

— Ну а ты сгинешь сейчас, если будешь пытаться нас удерживать! Тебе нельзя уставать!

— А тебе к нему нельзя!