Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
К Людвигу то есть. Отец тянул назад. Алиса тронула было его плечо – и отдёрнула руку. — Знать тебя не хочу, – крикнул отец неведомо кому, – и говорить не стану! Дорога тянула вперёд, тянула к птицам, колокольчикам и лилиям. Возврата нет. Отец не отпускал. — Он же сейчас надорвётся, – сказала Карина, – он же сам себя сейчас… В одной руке Карина, в другой кружево, и отпустить ничего и никого нельзя, а то отец удержит всё на месте, и тогда… — Найди в моём кармане ястреба, – велел Гюрза сквозь зубы, – кусочек ткани. Развяжи и кинь в отца. Скажи: «Лети красиво». Ещё никто и никогда с его одобрения не лез потными пальцами к нему в карман. Потными пальцами с зелёными ногтями. — Ты каждый день их перекрашиваешь? — Лети… чтоб тебя… красиво! Она почти его уронила, но в последний момент швырнула вверх – скомканного, чуть ли не себе под ноги, ветер едва не снёс ей же в лицо, – и всё-таки ястреб развернулся на лету, вот одно чёрное крыло покрылось перьями, вот другое, вот клюв, вот жёлтые глаза, вот уже и зрачки… Можно было зажмуриться, но Гюрза нарочно смотрел, как ястреб, выставив когти и распахнув крылья, понёсся на отца, как отец всё-таки отпустил путь, заслонил лицо, рухнул на траву… — Прости, – отец, конечно, ничего уже не слышал, но Гюрза должен был сказать, – прости, прости, иначе ты бы сам… И я обязан исправить, это же ведь из-за меня всё началось. Они должны были очнуться где-то на задворках. Где-то, где можно встать в траве, прийти в себя, отряхнуться, вытереть слёзы, если они есть, сказать Карине, что они от ветра, да, от ветра, велеть той же Карине смыть – слизнуть! – помаду… А их швырнуло к корням праздничного дерева, в самый центр лужайки. Вокруг так и кишели эльфы в белом, эльфы в обычном, кошельки, сковородки, колокольчики… — Вставай, – сказал Гюрза Карине опять же сквозь зубы и потянул вверх, – вставай, я знаю, что голова кружится, вставай, нам надо… Сашу нам надо найти раньше, чем её отец заметит нас. Карина уже встала и зачем-то кулаком утёрла губы, размазала голубое по лицу. Только он собирался тихо сотворить ей хотя бы носовой платок, как сверху раздалось: — Ого! Привет, пастушка. Интермедия II — Я не хочу… я не желаю больше это вспоминать! Зачем отец отнял у него память? Почему отец вот так? Что он, Гюрза, такого натворил, что понадобилось вернуть его в его же десять лет – беспомощного, как… — Он тебя спрятать хотел, дурень, – сказала Алиса. – Любит он тебя! О да, вас не спросили. И они ведь знали все – и Карина, и Алиса, и даже Саша эта разнесчастная. Помнили, как он себя вёл. Знали, кто он есть. Возились с ним, как… — Вот сразу видно: вспомнил человек, кто он такой, – Алиса покачала головой. – Только не убегай без шапки в ночь холодную. — Да куда бы я мог… Сама попробовала бы честно думать, что ей десять, а потом чтобы оказалось, что шестнадцать и что всё это время собственный отец… Ха, время. Оно ведь в том доме в лесу тоже застыло. Времена года – да, менялись, белки все линяли честно, но он, Гюрза, не рос. Было шестнадцать – и осталось. И отец не старел тоже. — Ой, ну память и память, – сказала Алиса. – Другие сердце раньше вырезали. Саша вздрогнула. — Да что у вас за любовь-то к этим сердцам вырезанным! – А вот Карина всё это время его слушала, будто на свете ничего важнее нет. Не шевелилась даже. |